Я тяжело посмотрел на этих людей. Лишь часть из них сжимала в руках старые «мосинки» или винтовки СВТ. Остальные стояли с пустыми руками, пряча виноватые или испуганные глаза в землю. Может, потеряли оружие при отступлении, может, им его банально не хватило на складах, а может, кто-то по своим религиозным или пацифистским убеждениям наотрез отказывался брать в руки смертоносное железо. Но тогда возникал вполне логичный вопрос: а что они тут, на передовой, вообще делают под немецкими снарядами?
— Прямо сейчас, — мой голос зазвучал сухо и жестко, перекрывая гул далекой канонады, — вы все отправитесь в тыл наших позиций. Будете оборудовать новую линию обороны. Сплошную траншею полного профиля. Копать будете так, как не копали еще никогда в своей жизни. Быстро, до кровавых мозолей, не жалея собственных сил.
Я выдержал паузу, вглядываясь в их лица, и решил бить по самому больному.
— Товарищи, вы должны четко понимать одну вещь. Немецкая государственная доктрина полностью исключает саму возможность жизни любого еврея на этой земле. Это не просто война за территорию. Они целенаправленно уничтожают еврейское население. Сгоняют в гетто, морят голодом, травят газами в специальных машинах, массово расстреливают из пулеметов на краях оврагов или просто скидывают в расстрельные ямы и засыпают песком заживо. Я не пугаю вас сейчас. Я говорю вам ту страшную правду, которая прямо в эту минуту шагает по нашей земле. И от того, насколько крепко мы будем здесь стоять, от того, сможем ли мы метко выстрелить из винтовки, и главное — успеете ли вы выкопать еще один, два или три метра глубокого окопа, — будет зависеть, сколько евреев выживет. Сколько вообще советских граждан останется в живых.
Я замолчал, внимательно глядя на толпу. То, что я сейчас сказал, наверняка многие воспримут как очередную политруковскую страшилку или преувеличение пропаганды.
Я был уверен, что даже те евреи, которых в реальности вели в гетто, а потом привозили в лагеря смерти, до последнего не верили, что подобное промышленное уничтожение людей вообще возможно в просвещенном двадцатом веке. Да и большинство самих немцев сейчас жило в уютной иллюзии, что они ведут «справедливую» войну с большевизмом, просто закрывая глаза на зверства зондеркоманд в тылу. Но если моя пламенная, жестокая речь хоть чуть-чуть поможет снять с них оцепенение и заставит интенсивнее вгрызаться лопатами в землю — тем лучше для всех нас.
Затем я резко повернулся к Лошкевичу:
— Сержант, возьмешь с собой трех толковых бойцов. Бегом в деревни Прудок и Старую Волотову. Поднимайте там всех местных жителей. Выгоняйте из хат всех, кроме откровенно немощных стариков, калек и женщин с грудными детьми. Каждому лопату в зубы — и гнать сюда копать! Где именно прокладывать траншею, мы прямо сейчас определим со старшиной Юзефовичем.