— В прошлый раз нас щедро накрывали дальней артиллерией. Фронтовые бомбардировщики, скорее всего, пожалуют сейчас. У нас есть максимум час передышки. Всем оправиться, почистить оружие и поесть! Лейтенант, за мной!
Ясно, что это было адресовано лично мне, хотя неподалеку из мелких окопчиков вылезли еще двое лейтенантов в пыльной, пропотевшей форме. Мы молча отошли в тыл метров на двести, укрывшись за остовом сгоревшей полуторки, когда капитан резко развернулся и вновь вперил в меня свой тяжелый, свинцовый взгляд.
— Не смей больше при моих подчиненных перечить приказам. Приказ был… — Уткин на мгновение замялся, подбирая правильные слова.
— Задержать немцев здесь любой ценой, чтобы обеспечить скрытный отход двадцать первой армии из Гомеля? — тихо, но твердо закончил я за него.
— И что, многие в окопах догадываются об этом? — жестко, с затаенной угрозой спросил Уткин.
Я не стал отвечать. Да и вопрос, скорее всего, был задан капитаном чисто для проформы. По глазам видно — мужик он тертый, толковый, и сам прекрасно понимает, что люди вокруг тоже не слепые дураки. Ладно бы это был необстрелянный красноармеец-срочник, молодой деревенский парень, наглухо скованный строгим уставом и слепо верящий идеологической накачке политруков. Но контингент здесь был другой.
В Народное ополчение пошли взрослые, пожившие мужики: крепкие рабочие, инженеры, некоторые откровенно интеллигентного, профессорского вида. Таких дешевой бравадой не обманешь. И если уж даже я знаю, что прямо сейчас 21-я армия наладила понтонную переправу через реку и спешно отходит по ней, то по солдатскому сарафанному радио об этом скоро будут знать абсолютно все.
— У меня банально нет людей. Все штыки, что еще могут держать винтовку, нужны мне прямо здесь, на передовой. — Уткин криво, горько усмехнулся. — Ты там громко распинался про вторую линию обороны? Так вот, иди и организовывай ее! Надо — силой поднимай местных на земляные работы. Рядом деревня Пруток, там же Старая Волотова…
— Это официальный приказ? — сухо уточнил я.
— А я не уверен, что имею право напрямую тебе приказывать, лейтенант. Могу только временно переподчинить. Но да, считай, что это боевой приказ. Если тебе так удобнее, забирай тех бойцов, с кем выходил из окружения. Плюс я передам тебе еще некоторых товарищей, которые вроде как жаждут воевать с гитлеровцами, но в силу своих физических или моральных особенностей на передовой сейчас пользы не приносят, — отрезал Уткин.
Есть в армии, да и в жизни вообще, одно непреложное, железобетонное правило: инициатива всегда жестоко имеет инициатора. Но, с другой стороны, пытаться отражать массированные атаки моторизованных немцев на этих рубежах, нормально не окапываясь, используя лишь наспех наваленные баррикады из кирпича, пару мелких щелей да эти проклятые одиночные ячейки — чистое самоубийство. При таких тактических раскладах ополчения надолго не хватит. Да и потери уже сейчас были просто чудовищными.