Вражеские диверсанты, вычислив позицию союзника по вспышке выстрела из «трехлинейки», сосредоточили весь свой шквал на тех кустах, где прятался мой неизвестный побратим. Длинная, злая очередь из немецкого МР-40 буквально выкосила кустарник метрах в ста от меня.
И ведь в советской форме, но с немецким автоматом. Или уже можно было брать вражеское оружие и диверсанты об этом знали, что идиотизм про «идолопоклонение вражеским образцам вооружения» иссяк под напором рационального?
Сквозь грохот перестрелки я ясно услышал короткий, сдавленный хрип. Парня, чьего лица я даже не успел увидеть, но кто подарил мне эти решающие секунды, больше не было. Острый укол вины кольнул где-то под ребрами, но… не сейчас.
— Verdammt! Rückzug! In den Wald! [Проклятье! Отходим! В лес], — истошно, срывая голос, заорал кто-то из уцелевших немцев.
— Бах! — я сделал прицельный выстрел, заставляя немца вжаться в ствол дерева.
— Тра-та-та! — беспорядочная автоматная очередь срезала сухие ветки соснового леса.
Теперь и я вжимался в ствол сосны. Патовая ситуация. И патронов… А сколько? Один? Два? Как раз застрелиться, чтобы в плен не попасть. Нет, мы еще повоюем.
Но… враги не знали, сколько у меня патронов. И у них, видимо была своя цель. И эта цель… генерал. Задание выполнили, твари, пусть и потеряли больше половины группы. Героический генерал, который одним своим присутствием на «нуле» мог перевернуть ход сражения, мертв. Но разве хоть бы и полк германца сравниться с тем, каким боевым и настоящим командующим был комкор Петровский?
Так что скоро я услышал звуки убегающих диверсантов. В погоню? Я побежал вслед.
— Тра-та-та! — короткая очередь из автомата прошлась чуть выше головы.
Казалось, что я ощутил жар от тех пуль, что были рядом. Пришлось остановиться. Попробовал осмотреться, но никого не увидел. А еще нужно было контролировать тех убитых врагов, чтобы они не оказались подранками и не выстрелили в спину.
Медленно, контролируя обстановку, стараясь держаться толстых сосен, я подходил к лежащим врагам. Стояла мертвецкая тишина, нарушаемая далекими взрывами. Шла война. И я теперь советский воин.
— Чертовщина, — лишь одними губами сказал я.
Но вновь выбросил из головы мысли о том, как такое возможно, кто же я такой теперь… Работа не закончилась. И, судя по всему, времени на сторонние мысли не останется.
Дорога Жлобин-Гомель.
17 августа 1941 года.
Я замер и прислушался. Было удивительно, насколько четко, до мельчайших нюансов, я теперь способен воспринимать звуки. Шум листвы, треск раскачивающихся деревьев. Казалось, что идиллия: природа, солнце, красота но… взрывы, гудение самолетов в воздухе, трупный запах, и мухи, роящиеся над мертвыми телами.