— А вот ты, товарищ председатель, прямо сейчас достанешь бумагу и составишь быструю, строгую опись имущества, — ледяным тоном отрезал я. — Чтобы когда сюда с победой вернется Советская власть, она полностью выделила лес и компенсировала людям все те материальные затраты, которые сейчас будут произведены по моему приказу. Оставшихся без крова немедленно выводить в тыл, в эвакуацию. Мы для того здесь и собираемся встать насмерть и лечь костьми, чтобы как можно большая часть мирных людей успела выйти из города и не досталась врагу. Или тебе стоит напомнить, что именно просвещенные германцы сейчас делают на оккупированных территориях с советским населением⁈ Особенно еврейского происхождения и членами Партии?
— Но товарищ майор запретил трогать дома! — упрямо, словно заведенный, повторил председатель. — Он мне обещал. Я ему дал… я заплат…
Я наострил уши. Что он? Заплатил некоему майору? Ерунда какая-то. И деньги сейчас, даже и серебро с золотом, не такие и ценные, когда стоит вопрос жизни. Но этот майор все больше вызывал у меня интерес.
— Бумага, документ? Нет? Так приведи мне этого своего майора! Скажи, где мне его сейчас найти⁈ — рявкнул я, вплотную шагнув к нему. Я смотрел прямо в расширенные от напряжения глаза председателя, а моя рука тем временем привычно расстегнула жесткую кожу кобуры и вытащила вороненый ТТ. — А пока этого не случилось — будешь беспрекословно делать то, что приказал я! Иначе то, что вы тут накопали — это не линия обороны. Это решето. Это идеальная братская могила для советских воинов!
Председатель не отступил ни на шаг. Он вперил в меня тяжелый, жесткий, абсолютно бескомпромиссный взгляд хозяина земли.
— Бах! — оглушительно хлестнул выстрел. Я выстрелил в воздух над его головой.
Но, к моему искреннему удивлению, этот кряжистый мужик, облеченный партийной властью и действительно душой болеющий за тех людей, которых ему доверили, даже не дрогнул. Лишь только слегка, чисто рефлекторно зажмурился от резкого звука, да побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки.
— Стреляй, лейтенант! — с надрывом, в котором не было ни капли паники, а только отчаянная обреченность, прокричал он. — Я в Гражданскую рубился, я с германцем в империалистическую в штыковую ходил! Расстреляй прямо здесь, перед бабами! Но дома ломать не дам!
— Я сделаю это, если придется! — мой голос лязгнул металлом, пистолет всё еще был намертво зажат в руке. — И ты, председатель, по-человечески где-то прав. Каждый из нас печется о своем. Ты — о колхозном добре, я — о боевой задаче. Но только давай вместе, без истерик подумаем: что сейчас нужнее Родине? Вот здесь, — я решительно обвел стволом ТТ ту идиотскую, ровную траншею, которая чернела в поле, — вот прямо здесь сегодня вечером бездарно полягут бойцы Красной Армии. Полягут рабочие из полка Народного ополчения, простые гомельчане, и, возможно, даже кто-то из мужиков твоего собственного колхоза, которые тут копают. И немцы пройдут по их трупам.