А потом начался ад. Были женские крики, горькие, надрывные слезы и страшные проклятия мне вслед. Один крепкий мужик, увидев, как на его аккуратное подворье заходят бойцы с топорами и ломами, впал в истерику: рвал на себе рубаху, падал на колени в пыль и требовал, чтобы его застрелили прямо здесь, потому что как дальше жить без дома и нажитого хозяйства, он не понимал. Нервных, тяжелых, рвущих душу ситуаций было с избытком.
Однако я безжалостно задавил в себе всяческую жалость. Задушил ее на корню, заставив себя действовать исключительно холодно и рационально. В конце концов, разве не жалко мне было бы тех молодых парней и ополченцев, которые остались бы в тех прямых траншеях в поле и ни за грош сложили бы там свои головы под бомбами? Разве я не понимаю, что для того, чтобы приблизить нашу победу, чтобы сделать максимум невозможного, порою придется поступать в прямое противоречие со своей человечностью? Это война на истребление. Война, где либо мы их, либо они нас. И в этой бойне любые, даже самые жестокие методы — в том числе по отношению к своим же людям — нужно использовать, если они направлены на уничтожение абсолютного коричневого зла, пришедшего на нашу землю.
Еще минут через двадцать горизонт задрожал. Со стороны первой линии обороны донесся тяжелый, перекатывающийся гул — начался бой. Стрекотня пулеметов и глухие удары артиллерии в семи километрах от нас слились в сплошной шквал такой интенсивности, что казалось, этот бой куда более ожесточенный и кровавый, чем та утренняя мясорубка, в которой я сам недавно участвовал на позициях полка Народного ополчения. Уткина там сейчас жали по-черному.
Мы разбирали дома. Делали это варварски быстро. Оказалось, что развалить на венцы бревенчатую избу, если работать в несколько десятков рук, много ума и времени не надо. А потом, под откровенные рыдания женщин и глухие стенания мужиков, чьи дома шли на укрепления, мы выстраивали мощные ДЗОТы.
Все пустые мешки, из которых высыпали прямо на землю спешно выкопанную (из-за скорого прихода немцев) картошку, туго набивались тяжелым суглинком и укладывались в амбразуры. Подполы, глубокие кирпичные погреба и холодники-ледники, которые имелись во многих далеко не бедных дворах Прудка, перекрывались в три наката бревнами и превращались в неприступные огневые точки, невидимые с воздуха.
Юзефовича с частью людей я отправил в соседнюю Старую Волотову, чтобы там, уже под его жестким командованием, происходило абсолютно то же самое. Возможно, люди прямо сейчас проклинали нас последними словами за то, что мы разрушали их мирный быт, но думать об этом мне было некогда. Я метался по селу как белка в колесе, бегал от одного участка к другому, напрочь забыв, что такое усталость. И, казалось, чудом поспевал везде. Жесткая, эшелонированная линия обороны медленно, но верно выстраивалась по правому берегу реки Сож.