Я сделал паузу, чтобы он переварил сказанное, и продолжил, чеканя слова:
— А вот если мы немедленно оборудуем скрытые позиции в самой деревне, и ради этого разберем всего два крайних ряда домов… Ты ведь найдешь, к кому подселить тех людей, которые останутся без крова, если уж ты так упорно не хочешь отправлять их в глубокую эвакуацию? Хотя тут возникает вопрос к органам: почему ты тормозишь эвакуацию советских граждан из прифронтовой полосы?
Он молчал. Он смотрел в землю и тяжело дышал. Председатель всё прекрасно понимал: и про немецкие танки, и про неизбежность боев. Только не всегда даже самое рациональное понимание необходимости позволяет человеку легко принять страшную реальность, в которой нужно своими руками рушить то, что строил годами.
— Ты со мной, отец? — уже спокойнее, убрав пистолет в кобуру, спросил я. — Каждая минута сейчас оплачена кровью. За каждую потраченную на споры минуту те двести человек, что сейчас стоят вокруг с лопатами, могли бы оборудовать несколько огневых точек для защитников Родины. Ни шагу назад! Так сказал товарищ Сталин. Или ты, председатель колхоза, член партии, будешь спорить с решениями главы государства и командования?
Я не знаю, что конкретно возымело действие. Возможно, упоминание имени Сталина — всеобщий, подсознательный страх, основанный не только на ужасе перед репрессиями, но и на безмерном авторитете вождя. А может, суровый рационализм войны всё-таки победил в упрямой крестьянской голове. Но председатель тяжело вздохнул и понурил голову, всем своим видом показывая: да, он согласен. Согласен вынужденно, с болью в сердце, но чинить препятствий и саботировать мои приказы больше не будет.
— Старшина Юзефович, — негромко подозвал я стоящего неподалеку пограничника, который всё это время настороженно сжимал винтовку, готовый вмешаться, если бы мой конфликт с властью перешел в фазу силового задержания. Старшина четко подошел. — Ты и твои бойцы собирали с убитых в лесу немцев золотишко, часы и немецкие оккупационные марки.
— Так, было дело, товарищ лейтенант. Трофеи. Но… надо возвернем все.
— Отдайте всё это сейчас председателю. До последней марки и колечка. Пусть раздаст тем людям, чьи дома мы сейчас пустим на бревна для блиндажей. Хоть какая-то компенсация. Выполнять.
Старшина с откровенным недоверием покосился на председателя. По всему его насупленному виду читалось, что он отдает эти собранные с убитых врагов трофеи словно какую-то грязную взятку. Юзефович был нашим человеком, кадровым пограничником, крепко накачанным правильными идеологическими нарративами. Он прекрасно понимал, что эта уступка, которую я сейчас делаю — передаю хоть и не самое большое богатство, но всё же золото и валюту, чтобы хоть немного подсластить гражданским горькую пилюлю потери жилья — это компромисс. И старшина был внутренне не совсем согласен с этим решением, но приказ командира выполнил беспрекословно.