Я некоторое время молча обдумывал ситуацию, желваки нервно ходили по скулам. Потом, не обращая никакого внимания на то, что следом за мной семенил красный от возмущения председатель, который что-то непрерывно пытался говорить, оправдываться или даже требовать уважения к своей должности, я прошел вдоль всего рва. Я внимательно исследовал ту линию обороны, которую они здесь с таким адским трудом выстраивали.
— Ни к черту не годно! Братская могила, а не окопы, — жестко и громко, чтобы слышали все, припечатал я.
Выдвинутая далеко вперёд, в чистое голое поле, эта линия обороны представляла собой просто идеальную, хрестоматийную мишень для немецких фронтовых бомбардировщиков. А учитывая то, что советская авиация к августу сорок первого уже практически потеряла небо, самая главная и неотвратимая опасность исходила именно с воздуха.
И тут же со стороны деревни Поколюбичи, откуда мы только что пришли, донесся леденящий душу вой сирен. А следом горизонт вздрогнул от глухих, тяжелых разрывов авиационных бомб.
— Воздух!!! — во все горло заорал я.
Пригород Гомеля. Деревня Прудок.
18 августа 1941 года.
Мои бойцы, которые как раз только добежали до места землеройных работ, тут же горохом посыпались в уже выкопанные участки траншеи, порой даже сбивая с ног тех испуганных женщин, которые там находились. Я сам не сразу прыгнул в укрытие, да и, откровенно говоря, в этой тесной канаве уже просто не было свободного места.
Немецкие «лаптежники» — пикирующие бомбардировщики Ю-87 — заходили на цель аккуратно, как на полигоне. Профессионально, без малейшей суеты… Но они обрабатывали именно что позиции полка Народного ополчения и тех потрепанных подразделений Красной Армии, которые еще держались в Поколюбичах. Так зловеще качественно работали мрази что не стоило даже опасаться, что сюда долетит что-то.
В этом была злая, смертоносная методичность: включение ревунов, сброс бомб, точечное пикирование прямо на хлипкие завалы, щели и индивидуальные ячейки защитников Гомеля. Тут же выход из пике, разворот и спокойный уход в сторону своих аэродромов. Настоящий конвейер смерти.
— Наши! — вдруг истошно выкрикнул кто-то из толпы, указывая дрожащим грязным пальцем куда-то мне за спину.
Я резко развернулся и увидел в небе силуэты советских самолетов. Всего пять машин. Пять — против более чем полутора десятков немецких «лаптежников» и как минимум восьми «Мессершмиттов», которые шли в верхнем эшелоне охранения.
— Дай бог вам выжить, ребята… — тихо прошептал я, со щемящей тоской провожая взглядом юркие, толстенькие силуэты стареньких советских «ишачков» И-16, бесстрашно идущих в свой последний, самоубийственный бой.