— Керенский — эсер! — поправили из зала.
— Да хоть эСэСэСэР, мне плевать.
— Вы хотите установить диктатуру хуже Корнилова! — снова крикнули из публики.
Он ответил цитатой из былых собственных выступлений:
— Диктатура — это запор. Демократия — понос. Выбирайте, что вам больше нравится, — и зло рассмеялся.
Седов покидал Таврический под шум и рокот возмущения. Он предложил меньшевикам капитулировать без боя, повторяя: кто не с нами, тот против нас, а сражаться с СПР у вас кишка тонка. Одновременно подкинул лакомый кусок в виде занятия высоких должностей в верховном аппарате и в губерниях. Расчёт прост — меньшевики почти единогласно примут резолюцию, отвергающую предложение о поглощении их партии, а затем группами и поодиночке начнут просачиваться в Смольный, желая вступить в СПР и занять хлебный пост. Седов их переиграл, увы, не нокаутом, а только по очкам.
В спину прилетело: неужели еврей сумеет возглавить русскую революцию?
Седов даже не попытался высмотреть в зале крикуна. Вспомнил слова Виктора Черномырдина, ещё не рождённого здесь: «Если я еврей, чего мне стесняться? Я, правда, не еврей».
Русская революция развивается как революция для всех россиян. В этом смысле Бронштейн-Седов — стопроцентный русский.
Когда около полудня 25 августа кошмарный с виду, дрожащий реечками-планочками и вибрирующий полотном обшивки воздушный «корабль», гордо именуемый «Илья Муромец», снизился у Могилёва, снижением в те годы называли посадку, продрогший Седов сто раз пожалел, что выбрал этот стрёмный способ путешествовать. Но выхода не было. Каждый час отсутствия в Петрограде сулил непредвиденные проблемы, на расстоянии никак не решаемые. Тихоходный «ероплан» привёз председателя РВК в Ставку во много раз быстрее, чем если бы пользовался железной дорогой.
Брусилов, уведомлённый заранее через телеграф, выслал на лётное поле авто, сам встречать не вызвался. В Ставке, занимавшей сплошь вагончики — в полной готовности зацепить локомотив и отчалить подальше при приближении фронта, некогда бравый генерал поразил Седова апатией и пессимизмом. Ими, похоже, заразил и остальной генералитет. Конечно, непосредственные обязанности исполнял, восстановил связь с командующими фронтами, вышедшими из-под начала Корнилова, не более того.
Они остались с Седовым вдвоём в персональном купе генерала. Председатель сразу и довольно грубо перешёл на «ты», Брусилов отвечал тем же.
— Раскис как обиженная институтка, которую в подворотне оприходовал балтийский матрос?
— Германцы не институтку обидели, а всю Русскую армию. То, что от неё осталось. И ты не предложишь способа спасения. Не иначе как ускоришь агонию.