— Я всегда любила Петербург, — призналась Ева. — А сейчас что ни день ловлю себя на мысли скорее покинуть его, решительно и как можно дальше.
— В Аргентину или Австралию, радость моя? Я несколько лет прожил в САСШ, поверь, на чужбине не сахар. А в России везде сейчас примерно так же. Разве что в Петрограде безобразия достигли чудовищной концентрации. Как только докатятся известия, что наступление Русской армии провалилось, германцы наступают, паника утроится. Если ничего не исправить, через несколько месяцев кайзеровские войска приблизятся к Петрограду!
— Порой меня настолько пугает происходящее, что кайзеровские патрули, расстреливающие грабителей и насильников прямо на наших улицах во имя восстановления порядка, кажутся мне меньшим злом, что виденное нами только что.
— Для любого ординарного городского жителя любая упорядоченная власть с понятными правилами, пусть иноземная, несправедливая, уродливая, куда удобнее, чем анархия и безвластие. Мои матросы внаглую перестреляли милицейский наряд в Пскове, к ним рискнули приехать вести дознание и едва унесли ноги из Кронштадта, я теперь использую милицейский трофейный грузовик, не боясь, что обратят внимание. Власти нет, порядок поддерживать некому, а большевикам всё это на руку, вызывает восторг.
— Почему? — возмущённо спросила Ева.
Но при водителе, даже в шуме автомотора, Седов предпочёл не развивать щекотливую тему. Они вернулись «домой» в Смольный, если домом можно называть дворец, построенный не для тебя. Там, когда остались одни, продолжил прерванный диалог.
— Большевиков сотня тысяч, может — несколько сотен. Представь, на огромную страну с населением больше ста миллионов! А Ленин намерен узурпировать власть и ни с кем ей не делиться, альянсы со мной или левыми эсерами принимает как временную и неприятную необходимость, меня первого при случае желает отправить в расход… Не смотри на меня так, не позволю ему. Для захвата власти необходимо, чтоб нынешняя государственная машина развалилась, у большевиков мало сил, чтоб её раскачать. Поражение на фронте, бунты и забастовки в городах, отсутствие хлеба, разгул преступности: всё «ради мировой революции». Чем хуже — тем лучше.
— Мировой… — выделила Евдокия.
Она разделась наполовину, распустила корсет, но к сладкому продолжению не торопилась.
— В корень глядишь! Для большевиков Россия — это, как говорят в Британии и в САСШ, всего лишь картридж. Одноразовый расходный материал. Им, прости за грубость, на Россию насрать. Они её видят лишь в качестве запала мировой пролетарской революции. Думаешь, Ульянов — обычный картавый гном на полголовы ниже тебя ростом? Он — чудовище, в мечтах считающий себя «вождём мирового пролетариата». То есть императором всей планеты, где воцарилась диктатура пролетариата. Помнишь, он требовал ареста до сотни богатейших людей России? С трибуны не сказал, а в кулуарах я слышал, — Седов заложил палец руки за воображаемую жилетку, сильно распрямился-выгнулся, как все комплексующие из-за роста коротышки, и процитировал, пародируя ленинское неумение выговаривать букву «р». — Повесить мегзавцев!