Она дёргается. Резко, зло. Её маленькие пальчики вдруг с неожиданной, отчаянной силой стискивают мою разбитую ладонь.
— А кто сказал, что мне там не место? — отрезает она. — Весь этот правильный фасад, бабки, статусы — это дешёвый картон, Илья. Пустой реквизит. Настоящее — только то, что бьётся внутри. И моё сейчас выбирает тебя.
Нихера себе завернула.
Поднимаюсь медленно, встаю к ней вплотную. Воздуха между нами не остаётся. Поднимаю руку и касаюсь её лица. Осторожно. Мои сбитые, жёсткие костяшки на фоне её бледной кожи кажутся чем-то грязным, инородным. Веду большим пальцем по линии скулы, медленно спускаюсь к губам. Она судорожно втягивает воздух, и это горячее, сбивчивое дыхание обжигает мне пальцы.
Охренительно…
Она смотрит не отрываясь. Только длинные ресницы медленно моргают, фокус всё ещё плавает.
— Пошли, — голос хрипит, срываясь на самых низких нотах. — Уложу тебя, пока ты прямо тут не рухнула.
Она даже не шевелится. Только смотрит своими огромными, потемневшими глазами.
— Чтобы ты потом опять сбежал? — припечатывает ровно.
Усмехаюсь про себя. Сбежишь тут от тебя, как же. Далеко я ушёл? Под дверью твоей выл, как пёс сутулый.
— Не придумывай себе, — кривлю губы в циничной усмешке. — Пьянчужкам не даю.
Внутри тут же неприятно колет. Да для неё там теперь всё пожизненно забронировано.
Беру её за локоть, мягко тяну за собой. Завожу в спальню. Темно, только свет от уличных фонарей косыми полосами ложится на пол. Укладываю её на кровать. Пальцы горят там, где касались её. До чего же охренительно.
Валюсь рядом, прямо поверх покрывала.
Чувствую кожей: она вся натянута и деревянная. А я… У меня всё внутри скрутило до боли в паху. Лежу, пялюсь в тёмный потолок и пытаюсь заставить кровь хоть немного отхлынуть.
И тут матрас прогибается. Она приподнимается в темноте, нависая надо мной. Тонкий сладкий запах, горячее дыхание где-то совсем близко.
Ну всё. Мозг радостно отключается. Губы у неё сладкие, пьяные — сейчас перепадёт. Жду, когда она накроет мой рот своим.
Но она не целует.
Её прохладные, тонкие пальчики вдруг невесомо касаются моего лба. Смещаются чуть в сторону и робко, почти призрачно гладят разбитую бровь. Там, где запёкшаяся кровь и свежая ссадина.
Я замираю, забыв, как дышать.
Никогда. Ни в детстве, где за любую слабость прилетал подзатыльник или кулак, ни потом, когда я стал просто удобным куском мяса, который решает проблемы. Всем всегда было плевать: больно мне, сдохну я там, в крови или грязи. Никто не жалел. А она… Она ведёт пальцем по этой ссадине так, будто я для неё — чёртова драгоценность.