Стрежень сам понял, что прокололся и с виноватой улыбкой развел руками.
Сложные земли мне достались. И люди сложные. Пограничье — лоскутное одеяло из старых обид, кровных долгов и личных амбиций. Фроди и Радомира были его теневыми кукловодами, но их время истекало, и я, сам того не желая, оказался в центре этой паутины. Убийство Старого Ворона — не просто послание, а удар по шаткому равновесию. Кто-то решил, что Пограничье можно перехватить, пока я не укрепился. И этот кто-то играет грязно.
— Значит, ты думаешь, это не Гильдия? — уточнил я, прищурившись.
Стрежень пожал плечами:
— Гильдия — не монолит. Мурман и Лапа перегрызут глотку за деньги и власть, а Кнуд… — он сплюнул, — Кнуд всегда был псом, бегающим за тем, кто громче лает. Но есть еще нейтралы. А есть такие, как я. Непримиримые. Не признающие новые порядки, царящие в Гильдии. И везде у Фроди были друзья и враги. Не знаю, ярл. Не верю я, что это Гильдия. Не хочу верить. Если это так, то она не достойна дальнейшего существования, — взгляд ватамана полыхнул бешенством.
Ясно, что ничего не ясно. Придется ждать вестей от будущего тестя. Надеюсь, князь Лобанов воспринял мои слова всерьез, и до утра будет располагать необходимой мне информацией. Или я добуду ее сам. Чего не хотелось бы. Слишком громко, слишком явно придется это делать. Можно спугнуть врагов, заставить их залечь на дно. А самое главное — это может поставить под угрозу жизнь Сольвейг, если она еще жива.
— Утром идем в порт. Если Молчан не найдёт виновных до рассвета, я начну искать сам.
Ватаман кивнул, его глаза сузились, а губы искривились в хищной ухмылке:
— Любо, ярл. Давно не резали глотки в портовых закоулках. Будет весело, — Стрежень опять надел маску недалекого бандита.
Он развернулся и вышел, оставив за собой запах мокрой кожи и оружейного масла. Я остался один в холле, глядя на мерцающие в камине угли. Осталось еще одно дело, которое не стоит откладывать на завтра.
Я поднялся на второй этаж, к комнате Анастасии. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносилось тихое пение — та же мелодия, которую она напевала вчера. Грустная, почти заунывная, но с какой-то скрытой силой. Я постучал, и пение оборвалось.
— Войди, — голос эллинки был спокойнее, чем я ожидал.
Она сидела у окна, глядя на пелену дождя. Простое темное платье без украшений, вместо сложной прически — распущенные волосы, скрепленные только заколкой на затылке, на столе тонкий кинжал с удобной рукоятью. Оружие не для красоты — Анастасия Евпатор, похоже, готовилась к худшему.
— Разговаривала с отцом? — спросил я, присаживаясь на стул напротив.