— Тебе какое дело?
— Большое. — Он не отводил взгляда.
Серо-голубые глаза рассматривали её так, будто она была экспонатом в музее. Или добычей.
— Я изучаю новые виды. Вот ты, например. Грантница. С Урала. Мать-медсестра, так? Отца нет. Живёте в двушке, спишь на раскладушке за шкафом.
Ари похолодела.
— Откуда ты знаешь мою маму?
— Я всё знаю, Цветочек. — Он улыбнулся. Улыбка не касалась глаз. — Это моя академия. Ты здесь гостья. Временная. А гостей изучают. Чтобы знать, чего от них ждать.
—
Она встала.
Юбка, свободная и непослушная, задралась вместе с движением — на секунду мелькнуло кружево. Ари быстро прижала ткань к бёдрам, но он, конечно, уже всё видел.
— Чёрное кружево, — заметил он тихо. — Бедная девочка, а бельё дорогое.
— Это единственное дорогое, что у меня есть. И тебя не касается.
— Уже касается.
Он шагнул вперёд. Ари отступила — и упёрлась спиной в статую за спиной. Холодный мрамор Афродиты впился в лопатки.
Юбка снова задралась. Она зажала подол между бёдрами.
— Ты вся дрожишь. Я чувствую.
Он поднял руку и медленно, мучительно медленно, провёл пальцем по воротнику её блузки. Коснулся шеи.
Ари перестала дышать.
— Твои веснушки побелели. Это от страха?
— От отвращения.
— Врёшь. — Его палец скользнул ниже. К ключице. — Когда человек испытывает отвращение, он не краснеет. А ты… ты пунцовая.
Она ударила. Ладонью по его груди.
Он даже не шелохнулся. Схватил её за запястье — сильно, но не больно.
— Силы нет, — констатировал он. — Характер есть. Силы нет. Бедные люди вообще слабее? Или только ты?
— Отпусти.
— Отпущу. Когда скажешь, что я тебе нравлюсь.
— Ты больной.
— Возможно.
Он наклонился к самому её уху. Шёпотом. Опасным.
— Но я вижу, как ты дышишь. Как твоя грудь поднимается и опускается. Как пуговицы ходят ходуном. Как ты зажимаешь юбку, потому что боишься, что она задерется выше, и я увижу ещё больше. Ты боишься меня. Но не только. Ещё и…?
— Пошёл нахуй.
Он усмехнулся.
— Люблю, когда грубо.
— А я не люблю, когда меня зажимают у статуи и угрожают.
— Это не угрозы, Цветочек. Это авансы. — Он наклонился ближе. — Разницу чувствуешь?
Она вырвала руку. Собрала всю злость, какую смогла.
— Слушай сюда, платиновый красавчик.
Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо.
— Я здесь не для того, чтобы развлекать мажоров. Я здесь, потому что я умнее тебя. Потому что я прошла три олимпиады. А ты просто родился с золотой ложкой в заднице. И знаешь что?
— Что?
— Ты меня не сломаешь.
Она обошла статую и пошла прочь.
Босиком по холодному мрамору.
Туфли так и остались стоять у бассейна.
Юбка — короткая, плиссированная — летела за ней, открывая ноги почти до ягодиц.