Европа конца тысяча семьсот девяносто второго года стремительно вооружалась. Монархи проклинали революцию, стягивали войска к границам Франции и оплакивали судьбу узников Тампля. Но при этом те же самые европейские дворы, воюя с республикой, с жадной, необъяснимой одержимостью продолжали копировать платья, придуманные в охваченном террором Париже. Французская столица, закрыв границы и ощетинившись штыками, ни на секунду не уступила свой статус главной модной империи. И если раньше новые веяния ползли по континенту годами, то теперь счет шел буквально на недели.
Уже к Рождеству эта стремительная, неудержимая волна нового стиля с головой накрыла Неаполь.
Как Париж диктовал свои условия
Секрет этой невиданной скорости крылся в нескольких удивительных явлениях нашего времени, которые пробивали любые военные кордоны:
Модный глянец: Наступила эпоха иллюстрированных журналов. Раскрашенные вручную гравюры из немецкого Journal des Luxus und der Moden или свежих парижских изданий нелегально, через нейтральные страны и дипломатическую почту, переправлялись по всей Европе. То, что носили на берегах Сены в ноябре, мы в Неаполе с жадностью разглядывали уже в декабре. Аристократы-ремесленники: Спасаясь от гильотины, тысячи французских графинь и маркиз бежали за границу. Лишившись состояний, они были вынуждены зарабатывать тем, что умели лучше всего — безупречным вкусом. Разорившиеся дамы открывали шляпные мастерские и ателье, становясь живыми проводниками парижского шика. Дипломатия фарфора и воска: Из Парижа по-прежнему регулярно отправляли кукол-«Пандор» — манекенов, одетых по последнему слову моды вплоть до миниатюрного белья. Удивительно, но во время кровопролитных войн эти деревянные посланницы получали специальные пропуска для пересечения линии фронта! Европейская элита готова была мириться с республикой, но не хотела оставаться без модных эталонов.
Для меня эта модная революция стала настоящим спасением. Готовясь к первым рождественским балам при неаполитанском дворе, я с ужасом думала о том, что мне вновь придется облачиться в доспехи старого режима.
Но мода тысяча семьсот девяносто второго года совершила радикальный слом силуэта. На смену тяжелым, удушающим шелкам, парче, впивающимся в ребра жестким корсетам и громоздким фижмам эпохи Марии-Антуанетты пришла легкая, струящаяся эстетика неоклассицизма. Женщины, словно сговорившись, сбросили с себя оковы и переоделись в платья-шмизы — невесомые наряды с завышенной талией, вдохновленные античными статуями.
Когда портниха принесла мне первое такое платье из тончайшего белого муслина, я едва не расплакалась от облегчения. Мне больше не нужно было влезать в пыточный корсет! Моим легким больше не грозили обмороки от нехватки воздуха. Тяжелые, напудренные парики, от которых невыносимо болела шея, были безжалостно изгнаны; теперь волосы укладывали в естественные локоны, перехваченные лентой по греческому образцу.