Василий Петрович, сидевший рядом со мной, провожал долгим, проницательным взглядом ряды австрийских кавалеристов в высоких касках. Он не разделял полного оптимизма Жозефа и лишь задумчиво хмурился, поигрывая набалдашником своей трости. Мой муж, блестящий аналитик, как никто другой понимал, что эта война не закончится одной кампанией. Она затянется на долгие, мучительные годы, и кровь будет литься рекой по всей Европе, прежде чем этот пожар удастся потушить. Но сейчас, в этот самый промозглый ноябрьский день, эта дисциплинированная армия была для нас надежным, стальным щитом, навсегда отделявшим нас от безумия, оставшегося по ту сторону Альп.
Чем дальше мы продвигались на юг, оставляя позади строгие заставы Папской области и римские руины, тем разительнее, прямо на глазах, менялся мир вокруг нас.
Тревожный гул военных дорог, лязг оружия и скрип артиллерийских обозов окончательно стихли, уступив место мирному шелесту вечнозеленых оливковых рощ и шуму ветра в кронах высоких пиний. Воздух с каждым днем становился всё мягче, теряя свою альпийскую колкость. Свинцовые, промозглые тучи, так долго висевшие над Францией и Северной Европой, словно тяжелый траурный саван, рассеялись без следа. Над нашими головами раскинулось пронзительно синее, высокое и бездонное итальянское небо.
Когда на очередной почтовой станции мы пересекли невидимую границу Неаполитанского королевства, я закрыла глаза и физически ощутила, как из моих плеч, из самой глубины позвоночника, уходит то ледяное, парализующее напряжение, которое сковывало меня единым спазмом с того самого кровавого августовского дня, когда мы бежали из Тюильри. Я словно вынырнула из глубокой, темной воды и наконец-то смогла сделать полный вдох.
глава 70. Возвращение домой
Наш экипаж, натужно скрипя рессорами, одолевал последний крутой подъем. Каждое движение колес, каждый щелчок кнута возницы отдавались в моей груди гулким, неровным стуком сердца. Я вцепилась побелевшими пальцами в бархатную обивку сиденья, не в силах оторвать взгляд от окна. Казалось, если я моргну, это видение растает, обернувшись очередным промозглым утром в обозном лагере.
Но видение не исчезало. Экипаж плавно остановился, громко шурша колесами по белому, тщательно выровненному гравию подъездной аллеи. За окном кареты мерно покачивались стройные, темно-зеленые кипарисы. В открытое окно ворвался свежий ветер, и в воздухе разлился тот самый, до слез родной аромат Неаполитанского залива — непередаваемая, исцеляющая смесь густой морской соли, прелых осенних листьев, нагретого скупым ноябрьским солнцем камня и терпкого запаха тяжелых, спелых плодов цитрусовых, гнущих к земле ветви в нашем саду.