Вода быстро становилась серой, мутной, а я плакала и терла кожу до красноты, словно совершая обряд крещения. С каждой сброшенной каплей грязи я словно рождалась заново. Я сбрасывала с себя грубую, защитную шкуру безымянной кухарки и, сантиметр за сантиметром, снова становилась Анной Воронцовой. Женщиной, имеющей имя, достоинство и право на жизнь без страха.
Когда я, облаченная в чистое, тонкое полотняное платье — самое простое, без кружев и вышивок, какое удалось наспех купить в местной лавке, но казавшееся мне сейчас роскошнее любых королевских шелков, — вышла в гостиную, мой муж уже ждал меня.
Василий Петрович стоял у огромного окна. Он был гладко выбрит, отмыт и переодет в свежий, превосходно сшитый темный сюртук. К нему, вместе с чистой одеждой, мгновенно вернулась его былая аристократическая стать, властная осанка дипломата и привычка держать голову высоко поднятой. Но когда он обернулся ко мне, я с болью заметила, что в уголках его губ залегла новая, горькая складка, а в глазах навсегда затаилась темная, тяжелая тень пережитого в Париже кошмара.
глава 69.
Последний долг и спасительные подорожные
Прежде чем навсегда покинуть гостеприимную, сытую, но всё еще пугающе близкую к французским границам Швейцарию, Василий Петрович должен был исполнить свой долг. Долг государственного мужа, который оказался единственным высокопоставленным свидетелем крушения целого мира.
Несколько дней подряд он почти не выходил из нашего просторного гостиничного номера в Цюрихе. Я часами сидела в кресле у пылающего камина, слушая лишь, как за окном шумит холодный ноябрьский ветер, срывая последние листья с деревьев у озера, да как безостановочно, яростно скрипит гусиное перо по бумаге. Мой муж изводил стопки плотных листов и флаконы чернил, составляя подробнейшие, тщательно зашифрованные донесения в Петербург, для глаз самой императрицы Екатерины.
Глядя на его напряженную спину в строгом сюртуке, я понимала, какую страшную ношу он сейчас перекладывает на бумагу. Он описывал всё, что мы видели своими глазами, шаг за шагом документируя катастрофу: кровавое падение монархии десятого августа, установление безжалостного террора Коммуны, сентябрьскую резню в парижских тюрьмах, где гибли невинные, и истинное, далекое от газетных бравад положение дел в республиканской армии, с которой мы прошли часть пути. Это была хроника надвигающейся на Европу чумы.
Связь с родиной была восстановлена благодаря русскому послу в Швейцарии, который тайно посетил нас под покровом ночи. Он не только организовал надежную, скорую отправку этой бесценной дипломатической почты со специальным курьером, но и снабдил нас самым главным сокровищем — новыми, безупречными документами.