Офицер долго и пристально смотрел на изможденное, перемазанное сажей и дорожной грязью лицо Жозефа. Затем он перевел тяжелый взгляд на нас с Анабель, жалко съежившихся в сене. Мы были похожи на загнанных, грязных зверей, но в наших глазах застыла такая бездна человеческого горя, которую невозможно было подделать.
В строгих глазах швейцарца на мгновение мелькнуло глубокое, искреннее сочувствие. Он был наслышан о том, что творится по ту сторону границы. Он знал о сентябрьских резнях, о гильотинах на площадях и о безумии, охватившем великую страну.
— Проезжайте,барон,дамы! — коротко бросил он, махнув рукой в белой перчатке своим солдатам, чтобы те опустили ружья. — Храни вас Господь, беглецы. Дальше вы на свободной земле.
Когда повозка скрипнула и миновала заставу, оставляя позади людей в форме, я уткнулась лицом в колючие, жесткие стебли сена и впервые за многие месяцы разрыдалась . Это были слезы абсолютного, невероятного, сокрушительного облегчения. Соленая влага текла по моим грязным щекам, смывая копоть. Мы вырвались. Мы обманули саму смерть.
Спустя несколько дней изматывающего пути по горным дорогам, мы наконец добрались до Цюриха. Спокойный, кристально чистый, живущий размеренной, почти сонной жизнью швейцарский город показался нам недостижимым раем после кровавого безумия якобинского Парижа и грязных обозных бивуаков.
Здесь не маршировали санкюлоты, здесь не пели страшных песен, призывающих к пролитию крови. Здесь звонили церковные колокола, на улицах пахло свежей выпечкой и жареными каштанами, а горожане учтиво кланялись друг другу.
Василий Петрович, продавший часть сохраненных драгоценностей первому же ювелиру, немедленно снял лучшие номера в хорошем, респектабельном отеле с потрясающим видом на Цюрихское озеро. Едва переступив порог своей комнаты, где на полу лежал мягкий ковер, а окна были занавешены тяжелым бархатом, я, даже не сняв дорожного плаща, велела горничной принести горячей воды. Много горячей воды.
Когда слуги наполнили глубокую медную ванну, я заперла дверь. Я с отвращением сбросила с себя лохмотья маркитантки — грубую юбку, пропитанную запахом конского пота, дыма и чужого страха, и шагнула в воду.
Я погрузилась в ванну с головой, чувствуя, как кипяток блаженно обжигает мое озябшее, покрытое синяками тело. Я яростно терла кожу жесткой губкой с густым ароматным мылом, раз за разом смывая с себя въевшуюся копоть походных костров, дорожную пыль, жир от котлов с гуляшом. Но главное — я пыталась смыть с себя весь тот липкий, парализующий ужас, который преследовал меня с десятого августа.