Он погладил меня по щеке, стирая холодную дождевую каплю. — Их путь ведет к идеалам, которые уничтожили наш мир. Они идут за Робеспьером и Дантоном, идут проливать кровь во имя Республики. А наш путь ведет домой, к нашему сыну, к нашей семье. К тому же, любовь моя, помни главное: мы не давали им ни клятв, ни присяг. Мы лишь надели чужие маски, чтобы выжить, когда нас хотели убить. Маскарад окончен. Теперь мы снова можем быть собой.
глава 68 Ничья земля и швейцарский кордон
Линии фронта в классическом ее понимании здесь, на восточных рубежах, просто не существовало. Границы государств стерлись, перепутались в кровавом хаосе бесконечного передвижения огромных армейских масс, обозов и толп беженцев. Это была серая, неприкаянная «ничья земля», пропитанная туманом и страхом.
Нашу украденную телегу мягко покачивало на глубоких ухабах размытой осенней дороги. Мы ехали в абсолютной, звенящей тишине. Спрятавшись под грубой, пахнущей пылью и сухим летним лугом рогожей, зарывшись с головой в колючее сено, мы боялись даже дышать. Я слышала лишь, как бешено колотится мое собственное сердце, отсчитывая секунды нашей призрачной свободы, да как тяжело дышат уставшие лошади, ведомые твердой рукой графа. Каждый хруст ветки под колесом казался мне выстрелом мушкета, каждый крик воронья в сером небе — окриком республиканского патруля.
«Господи, неужели мы так близко? Неужели этот кошмар может закончиться?» — билась в моей голове одна и та же отчаянная мысль. Я сжимала ледяную, дрожащую ладонь Анабель, пытаясь передать ей хоть каплю уверенности, которой у меня самой не было.
Внезапно телега дернулась и остановилась. Послышался лязг металла,храпение лошадей и властный окрик на гортанном, незнакомом диалекте. Мое сердце рухнуло в пропасть. Нас догнали.
Но когда край рогожи был резко откинут, и в глаза ударил бледный утренний свет, я увидела не синие мундиры французской Национальной гвардии. Дорогу нам преградил швейцарский пограничный патруль в чистых мундирах и даже в белых перчатках.
— Кто такие? Куда направляетесь? — строго и подозрительно спросил рослый офицер, заглядывая под рогожу и освещая нас фонарем, хотя уже наступило утро. Его рука твердо лежала на эфесе палаша.
Жозеф, сидевший на козлах рядом с Василием Петровичем, медленно, чтобы не спровоцировать солдат на выстрел, поднял пустые руки.
— Мы бежим от революции, господин офицер,я-барон Лукарно из Неаполя,а это моя семья. — тихо, но поразительно твердо произнес он по-французски. В его голосе не было ни капли той простонародной парижской хрипотцы, которую он искусно имитировал весь последний месяц; это был чистый, благородный выговор образованного человека. — Мы потеряли всё. Свой дома, свои имена, свою родину. Мы спасаем только свои жизни. Умоляю, пропустите нас.