Прежде чем навсегда покинуть пределы лагеря, я должна была сделать одну важную вещь. Ступая бесшумно, как тень, по щиколотку в ледяной грязи, я пробралась к своему винному фургону. Внутри, привалившись спиной к пузатому дубовому бочонку, крепко спала тетушка Мадлен. Накануне вечером старая маркитантка, пытаясь согреть свои ноющие от сырости кости, выпила лишнюю кружку крепкого, терпкого бургундского. Теперь ее голова в съехавшем набок чепце безвольно покоилась на груди, а из приоткрытого рта вырывался мерный, хриплый храп. Короткая трубка так и осталась зажатой в ее узловатых пальцах.
Я долго смотрела на ее глубокие морщины, на въевшуюся в кожу пороховую гарь. Эта грубая, сквернословящая женщина с сердцем из чистого золота стала мне настоящей подругой. Она спасала меня от отчаяния, а Анабель — от солдатской жестокости. Мое сердце мучительно сжалось. Я не могла с ней попрощаться, не могла сказать ей правды.
Стараясь не шуметь, я стянула с себя суконный синий мундир, который служил мне верой и правдой все эти недели, и бережно, словно одеялом, укрыла им сгорбленные плечи старой маркитантки. Затем я достала из-за пазухи тяжелый кожаный мешочек — часть того спасительного запаса, что Василий Петрович хранил на самый черный день, — и осторожно опустила его в глубокий карман ее необъятной юбки. Серебряные монеты тихо звякнули. «Купи себе новую лавку в Париже, когда всё это закончится, моя дорогая Мадлен, — мысленно прошептала я, смахивая непрошеную слезу. — Выживи в этой безумной бойне. И прости меня за этот обман».
Я бесшумно спрыгнула с фургона в темноту, где меня уже ждала запряженная повозка. Василий Петрович и Жозеф, двигаясь с ловкостью заговорщиков, успели обмотать копыта лошадей тряпками, чтобы приглушить их цокот. Анабель, сжавшись в комочек, уже пряталась под рогожей на дне телеги.
Телега мягко тронулась с места. Мы медленно катились сквозь спящий лагерь, направляясь к дальней заставе. Каждая секунда казалась вечностью. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, оно разбудит весь батальон.
Впереди, сквозь пелену тумана, замаячил тусклый желтый свет фонаря. Дозорный пост. Двое часовых, кутаясь в мокрые плащи, преградили нам путь, скрестив штыки. — Стой! Кто идет? Пароль! — хрипло окликнул один из них, поднимая фонарь. Свет выхватил из мрака наши лица.
Но солдаты знали нас слишком хорошо. Это были те самые ребята из третьей роты, которым я еще вчера щедро наливала горячий гуляш. — Ба! Да это же наша гражданка повариха! — удивленно протянул второй дозорный, опуская мушкет. — И господин конюх. Куда это вас несет на ночь глядя, да еще и в такую дрянную погоду?