глава 66.Гражданин конюх
Несмотря на всю чудовищную усталость, въевшуюся в кожу грязь и леденящий страх, который каждую секунду грозил выдать нас с головой, наш отчаянный план работал. И главным, самым надежным звеном в этой хрупкой цепи обмана стала новая должность моего мужа.
Я до сих пор с содроганием вспоминаю то промозглое утро распределения, когда батальонный писарь с обветренным, злым лицом выстраивал новобранцев. Осенний ветер гнал по низкому небу рваные, тяжелые облака, а я стояла у своей повозки, вцепившись побелевшими пальцами в край передника, и мысленно молилась. «Только не в пехоту, только не в первую линию, Господи. Он же не солдат, он дипломат. Первая же вражеская пуля или штык прусского гренадера убьет его».
Но армейское начальство, брезгливо окинув беглым взглядом крепкую, породистую, но уже далеко не юношескую фигуру Василия Петровича, сделало свой выбор. К моему огромному, неописуемому, сладкому облегчению, от которого я едва не осела прямо в осеннюю слякоть, ему не выдали тяжелый мушкет, не повесили на грудь патронташ и не отправили маршировать в авангарде, под пули вражеских пикетов. Офицер-интендант, заметив, как уверенно мой муж держится рядом с упряжными животными, принял единственно верное для нас решение. Ему доверили то, в чем каждый русский дворянин, выросший в поместьях среди конных заводов и псовых охот, разбирался буквально с пеленок, — уход за лошадьми. Так бывший блестящий граф Воронцов, посланник Ее Императорского Величества, стал обычным обозным конюхом республиканской армии.
В первый же вечер нашего бесконечного похода, когда измученный лагерь наконец-то погрузился в тревожный, тяжелый сон, он подошел к моему костру. Сумерки уже сгустились, окрасив небо в лиловые и черные тона, а от раскисшей земли поднимался густой, ледяной туман. Лагерь гудел, словно потревоженный улей: где-то ржали голодные лошади, ругались из-за порции табака солдаты, трещали сотни костров, выбрасывая в небо снопы оранжевых искр.
Василий Петрович бесшумно опустился на перевернутое деревянное ведро рядом со мной. Я украдкой оглядела его, и мое сердце болезненно сжалось. Его синий суконный мундир насквозь пропах едким конским потом, дегтем от тележных осей, кислой овчиной и сырой кожей упряжи. Руки мужа, привыкшие к изящным перстням, тонкому гусиному перу и нежным прикосновениям, были стерты в мозоли жесткими, задубевшими на морозе поводьями. Под ногтями чернела въевшаяся грязь, а на скуле темнел мазок сажи. Но когда он поднял на меня взгляд в неверном свете пляшущего пламени, я поразилась: в его глазах не было ни капли уныния. Напротив, в них плясали давно забытые, совершенно озорные, почти мальчишеские искры азарта.