Это было удивительное, трогательное зрелище. Старая маркитантка, несмотря на свой грубый нрав, манеру плеваться табаком и браниться как сапожник, относилась к девушке с почти забытой, трепетной материнской нежностью. Когда Анабель замерзала, Мадлен молча накидывала ей на плечи свой суконный плащ. Она тайком таскала для нее сладкие печеные яблоки или припрятанные кусочки твердого сахара, суя их девушке в ладошку. А если кто-то из слишком ретивых солдат, распаленных вином, всё же пытался приблизиться к нашей телеге, Мадлен не тратила слов на предупреждения — она отгоняла наглецов увесистыми, звонкими ударами своего тяжелого железного черпака по спинам, сопровождая это отборнейшими проклятиями.
глава 65 Брезентовый рай и монастырские своды
Осень вступала в свои права с безжалостной, почти мстительной жестокостью, и вскоре именно погода, а не австрийские штыки, стала нашим главным и самым беспощадным врагом. Небо над Шампанью неделями не прояснялось, нависая над нашими головами тяжелым свинцовым брюхом. Затяжные, пронизывающие до костей холодные дожди, казалось, смывали с лица земли не только краски, но и саму надежду. Дороги, по которым мы тащились, превратились в сплошные, непролазные реки из чавкающей бурой грязи.
Эта грязь была живой. Она всасывала сапоги, цеплялась за подолы юбок тяжелыми гирями, заставляя капитана Жавура то и дело, скрепя сердце и изрыгая проклятия, снижать темп марша. Колеса нашего тяжелого винного фургона то и дело вязли по самые оси. Я видела, как измученные, покрытые испариной лошади хрипели, выкатывая налитые кровью глаза, как их копыта скользили по жиже. Солдаты, еще недавно бодро распевавшие «Марсельезу», теперь валились с ног от нечеловеческой усталости, молча подставляя плечи под грязные борта телег, чтобы вытолкать их из очередной ямы. «Природа равнодушна к революциям, — думала я, стирая ледяную дождевую воду с лица. — Ей нет дела до того, кто прав, а кто виноват. Она просто перемалывает нас всех в своих грязных жерновах, напоминая, как мы ничтожны со своими политическими страстями».
Нашим единственным домом в этом хаосе теперь служила старая, грубая брезентовая палатка, залатанная во многих местах суровыми нитками. Каждый вечер ее установка превращалась в битву с ветром, который норовил вырвать колышки из раскисшей земли. Внутри, на холодном, сыром грунте, мы расстилали солому, которую Василию Петровичу или Жозефу удавалось чудом раздобыть на редких, полуразрушенных фермах.
Спали мы всегда вчетвером, укладываясь в тесный, почти спаянный ряд: мой муж, я, Анабель и Жозеф. «Какая невероятная, немыслимая картина для парижского света, — с горькой усмешкой размышляла я в темноте, слушая, как дождь барабанит по натянутому брезенту. — Блестящий дипломат, русская графиня, горничная и французский офицер спят вповалку, как бродяги в ночлежке. Но здесь, на этой сырой соломе, нет титулов. Есть только четыре живые души, отчаянно цепляющиеся за жизнь и друг за друга».