«Революция пожирает не только аристократов в бархатных камзолах, — с горькой усмешкой думала я, слушая ее хриплый голос. — Она безжалостно растоптала и тех самых простых людей, которых клялась защищать. Мы потеряли дворцы и титулы, а Мадлен потеряла свой честный кусок хлеба».
Разорившись в пух и прах, едва не растерзанная голодной толпой за то, что подняла цену на фасоль, старая маркитантка плюнула на иллюзорную гражданскую жизнь. Она достала из сундука, стряхнула пыль со своего старого сержантского мундира и снова пошла в армию — туда, где всё было ей до боли знакомо, честно и кристально понятно. Где друг был другом, а враг стоял в форме другого цвета.
Мадлен знала тысячи баек, невероятных солдатских историй и таких непристойных, откровенных анекдотов, от которых у меня поначалу горели уши. Она щедро делилась ими на привалах, перекрывая своим хриплым, раскатистым хохотом свист осеннего ветра. Мы быстро нашли общий язык, и эта суровая, сквернословящая женщина мигом стала моей лучшей, самой преданной подругой в батальоне.
Она же стала моим главным спасением в заботах об Анабель. Девушка, от природы хрупкая, как фарфоровая статуэтка, была насмерть перепугана грубостью походной жизни. На фоне серой грязи и грубых лиц солдат ее бледность и огромные, полные ужаса глаза казались чем-то инородным. Поначалу ее взял под свое жесткое крыло Жозеф.
Я помню, как к нашей телеге однажды вразвалочку подошел здоровенный, пьяный капрал с сальной улыбкой и потянулся к волосам съежившейся Анабель. Жозеф вырос перед ним словно из-под земли.
— Это моя младшая сестра, — сурово, с металлом в голосе объявил бывший капитан гвардии, наступая на здоровяка. — Она тронулась умом от страха, когда проклятые роялисты сожгли нашу деревню дотла, и с тех пор почти не говорит. Кто к ней притронется, кто хотя бы посмотрит косо — будет иметь дело со мной.
Его тяжелый, немигающий взгляд хищника, два заряженных пистолета, небрежно заткнутых за пояс, и внушительная, угрожающая фигура быстро отбили у капрала и всех остальных солдат желание заигрывать с «немой» девчонкой. «Как же легко люди теперь верят в чудовищные трагедии, — с замиранием сердца думала я, наблюдая эту сцену из-за своего фургона. — Трагедия стала нормой. Жозеф — истинный рыцарь, вынужденный прятать свое благородство под личиной грубого обозника».
Но Жозеф не мог быть рядом ежесекундно, а я была с головой занята выдачей винных порций, бесконечным подсчетом бочонков и спорами с интендантами. И тогда именно тетушка Мадлен взялась присматривать за Анабель.