Когда Василий Петрович разложил на столе эти бумаги, я не смогла сдержать слез облегчения. Толстые, хрустящие листы лучшего пергамента, украшенные гордыми двуглавыми орлами и скрепленные тяжелыми, багровыми, как запекшаяся кровь, сургучными печатями Российской империи. После месяцев животного страха, когда наша жизнь зависела от того, насколько хорошо мы играем роли грязных обозников, эти бумаги возвращали нам наши настоящие имена и статус. Они гарантировали нам беспрепятственный проезд через любые заставы союзных государств.
Получив эти спасительные, пахнущие сургучом подорожные, мы не стали медлить ни дня. Наскоро собрав купленные в Цюрихе вещи, мы сели в нанятый крепкий дорожный экипаж. Наш путь лежал через заснеженные перевалы Альп на юг. Через всю Италию, в залитый солнцем Неаполь, где нас ждала семья.
Путешествие через северные итальянские земли поздней осенью не было безмятежным. Европа, наконец-то осознавшая масштабы французской угрозы, стремительно вооружалась, готовясь дать отпор надвигающейся республиканской заразе.
Когда наш просторный, обитый изнутри плотным синим бархатом дорожный экипаж катился по влажным, окутанным холодными туманами дорогам Ломбардии, нам то и дело приходилось съезжать на обочину, уступая путь бесконечным вереницам военных. Мимо нас, поднимая клубы стылой ноябрьской пыли пополам с грязью, маршировали тяжело вооруженные колонны австрийской императорской армии.
Я подолгу смотрела в окно кареты на эту безупречную, отлаженную военную машину. Ровные, словно вычерченные по линейке ряды солдат в белоснежных мундирах и черных гетрах, сверкающие на бледном осеннем солнце штыки, тяжелые бронзовые пушки, которые с натужным хрипом тянули могучие, мускулистые лошади-першероны. Запах мокрого сукна, конского пота и ружейной смазки проникал даже сквозь закрытые окна нашей кареты.
Их марш сопровождался непрерывным, гулким барабанным боем. Этот мерный, рокочущий звук, эхом отскакивающий от каменных стен придорожных итальянских ферм, заставлял Анабель испуганно вздрагивать и вжиматься в угол сиденья. Девушка бледнела и инстинктивно закрывала уши руками — слишком свежи, слишком живы были в ее израненной памяти агрессивные звуки марсельских маршей, под которые парижская чернь волокла людей на фонари.
Но Жозеф, сидевший напротив нас, мгновенно уловил ее панику. Он подался вперед и ободряюще, очень бережно коснулся холодной руки девушки своими большими, сильными пальцами.
— Не бойтесь, Анабель. Слышите ритм? — мягко, почти успокаивающе сказал бывший капитан гвардии, глядя ей прямо в глаза. — Это другие барабаны. Это армия порядка. Они идут не разрушать дворцы, не грабить церкви и не убивать беззащитных. Они идут, чтобы останавливать тех, кто разрушил вашу жизнь. Вы в безопасности.