Мы не успели даже дождаться, пока нерасторопный кучер слезет с козел и опустит подножку. Тяжелые дубовые двери нашей виллы с грохотом распахнулись настежь, ударившись о каменную стену, словно сам дом радостно выдохнул нам навстречу, сбрасывая с себя многомесячное оцепенение тревоги.
На широкую террасу, залитую мягким светом уходящей осени, выбежала Бьянка. Она замерла на секунду, словно вкопанная, прижав руки к побледневшему лицу и расширившимися глазами вглядываясь в пыльный экипаж. Месяцы неизвестности положили темные тени под ее глаза и заострили скулы. Секунда тишины казалась вечностью. А затем из ее груди вырвался пронзительный, сдавленный вскрик — звук, в котором смешались невыносимая боль ожидания и абсолютное, почти безумное неверие в чудо. Забыв о всяком политесе, о приличиях и статусе, она бросилась к карете, спотыкаясь на ступенях и на ходу роняя крупные слезы, которые градом катились по ее смуглым щекам.
Жозеф, не дожидаясь кучера, вышиб дверцу плечом и выпрыгнул из кареты первым. Он поймал свою жену в объятия прямо на гравийной дорожке, и они замерли, судорожно, до хруста в пальцах вцепившись друг в друга. Бьянка рыдала в голос, уткнувшись лицом в сукно его дорожного сюртука, ее плечи ходили ходуном. А бывший капитан гвардии, человек с железными нервами, хладнокровно прошедший сквозь парижский ад, марши Коммуны и ежесекундный смертельный страх, стоял на коленях в пыли. Он лишь беззвучно, дрожащей рукой гладил ее по разметавшимся волосам, пряча собственное залитое слезами лицо у нее на плече. «Мы сдержали слово, — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на них сквозь пелену собственных слез. — Мы вернули его живым».
Следом за матерью на террасу робкой стайкой высыпали дети. Темноволосый мальчуган, успевший заметно подрасти и вытянуться за это страшное лето, и крошечная девочка, крепко державшаяся за край рубашки брата. Жозеф оторвался от Бьянки, опустился прямо на землю и сгреб в огромную охапку всю свою семью — плачущую жену, сына и дочь. Они слились в один неразделимый клубок бесконечного, отчаянного счастья, целуя друг друга в мокрые щеки, путаясь в словах и не в силах разжать эти исцеляющие объятия.
Я медленно, словно во сне, спустилась по железным ступенькам кареты, тяжело опираясь на подставленную руку Василия Петровича. Мои ноги казались ватными, а дыхание перехватило так, что потемнело в глазах.
На пороге виллы, в накрахмаленной светлой рубашечке и коротких штанишках, стоял Шарль. Мой маленький, мой родной Шарль. За эти бесконечные, выжженные страхом месяцы разлуки он невероятно вытянулся, потеряв младенческую пухлость щек. Его непослушные светлые кудри вились на теплом неаполитанском ветру, золотцем вспыхивая на солнце.