Но толпа не расходилась. Толпа стояла, гудела, перешептывалась.
— Террорист!
— Бомбист!
— А кто это его…
— Какой-то штатский…
— Где? Который?
— Он, наверное, из охранки, специально следил за бомбистом… Они так всегда делают!
Я отступил на шаг. Потом еще на шаг. Повернулся и пошел — не быстро, не медленно, обычным шагом, как человек, которому просто нужно на другую сторону улицы. Вжался в поток прохожих на тротуаре — тех, кто шел по своим делам и даже не заметил происшествия, или заметил, но не остановился. Таких в Петербурге всегда большинство.
Никто меня не окликнул. Никто не схватил за рукав.
Вот и отлично. Мне фигурировать в газетных рубриках «происшествия» и давать показания в полиции совсем не хочется. Разберутся здесь и без меня.
Я свернул в первый же переулок и прибавил шагу. Костяшки болели — содрал кожу о булыжник. На правой ладони виднелась ссадина. Сюртук был в пыли.
Сердце все еще немного колотилось.
Я походил по улицам, размышляя о том, что случилось (о бомбисте, о своем увольнении, об отъезде Ани) и вернулся на Суворовский, когда уже начинало темнеть. Ноги гудели, пальцы на правой руке саднили. Одежду я, как мог, отчистил, но все равно пальто осталось немного вымазано в грязи, на брюках, если присмотреться, виднелись мокрые пятна от луж.
Во дворе стояла Графиня, а рядом с ней парень лет двадцати пяти, широкоплечий, в замасленной суконной куртке и картузе, надвинутом на лоб. Руки у него были большие, красные, с въевшейся чернотой под ногтями. Человек явно привык к тяжёлой работе.
— О! — Графиня повернулась ко мне. На её лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Как удачно. Мы тут как раз с Тимофеем, — она кивнула на парня, — говорили о десятой квартире.
Тимофей стянул картуз, обнажив коротко стриженную русую голову, и неуклюже кивнул.
— Здравствуйте, — сказал я.
— Он штукатур, — продолжила Графиня. — Работает на стройке. У него ещё товарищ есть, Егор. Они уберут всю эту дрянь из десятой, вы только скажите, как это сделать по уму.
Я хотел ответить, но Графиня вдруг замолчала на полуслове и оглядела меня — сначала быстро, потом внимательнее. Взгляд задержался на моём пальто, перешёл на брюки, на ободранные пальцы, а потом поднялся к лицу.
— Это что у вас? На скуле-то… Синяк! И руки… И одежа! Что случилось?
Рассказывать ей о террористе я не собирался.
— Грабители напали, — сказал я. — Здесь, неподалеку.
Графиня посмотрела на меня с тем выражением, с каким мать смотрит на ребёнка, который врёт, и врет очень глупо.
— Грабители? Средь бела дня? Тут?
— Да, — я пожал плечами. — Двое. Кое-как отбился.