— Собрались. Хорошо. Есть тема.
Все притихли. Когда Кащейговорит «есть тема» — это значит деньги. А деньги — это единственное, ради чего мы все тут.
— Сегодня ночью гонка. Пулковское шоссе, за развязкой, на прямом участке. Приезжают из Москвы — какой-то блогер с бабками, хочет погоняться с местными. Ставки серьёзные. — Затянулся. Посмотрел на меня. — Филипп, ты за руль.
Я поднял глаза. Щелчок зажигалки замер на полпути.
— Машина?
Он кивнул в угол гаража. Там, в полутьме, стояла чёрная Митсубиси Ланцер Эволюшин IX. Матовый кузов, без номеров, расширенные арки, спойлер. Лёха её две недели перебирал — сидел ночами, ругался, молился и опять ругался.
— Что ставим?
— Триста тысяч.
В гараже стало тихо. Гриша присвистнул. Вадик хихикнул — нервно, как он всегда хихикает, когда пахнет большими деньгами и большими проблемами одновременно.
— Откуда столько? — спросил я. Ровно, спокойно.
Кащей улыбнулся. Одним уголком рта. Он так всегда улыбается — как будто знает шутку, но не собирается рассказывать.
— Не твоя забота, Юсуп. Твоя забота — выиграть. Или руки дрожат?
Я посмотрел на него. Долго. Потом щёлкнул зажигалкой. Пламя. Щелчок.
— Руки не дрожат.
— Ну и хорошо.
Остаток дня мы с Лёхой сидели в гараже. Проверяли Evo — движок на холостых, тормоза, подвеска, давление в шинах, всё. Лёха был как ребёнок перед Новым годом.
— Триста двадцать лошадей, — говорил он, гладя капот. — Полный привод, турбина на полтора бара. Если дорога сухая — ты на ней улетишь, бро. Реально улетишь.
— А если мокрая?
— Если мокрая — не тупи в поворотах. Evo прощает много, но не идиотов.
— Типа я идиот?
— Типа не будь идиотом. Разница.
Я усмехнулся. Лёха — единственный, кто может мне так сказать и не получить в ответ. Потому что он прав. И потому что он единственный в этой банде, кого мне будет жалко потерять. Остальных — ну, Кощея уважаю, Гришу терплю, Вадика… Вадик просто Вадик. А Лёха — другое. Лёха — свой.
К семи вечера я вернулся домой. Мать на смене — мыла подъезды. Квартира пустая, тихая. На плите кастрюля — картошка варёная. Мать всегда оставляет мне еду, даже когда она в полном говне. Это единственное, в чём она не подводит — кастрюля на плите. Каждый день. Даже когда я прихожу в три ночи — картошка, или макароны, или суп. Стоит, ждёт. Как она сама — стоит, ждёт, когда всё это закончится.
Я поел стоя. Не разогревая — лень зажигать конфорку. Помыл тарелку. Посмотрел на часы. Девять. Гонка в час ночи.
Лёг на диван. Закрыл глаза. Пытался уснуть — не получалось. В голове — цифры. Триста тысяч. Моя доля — сколько Кащей решит. Он всегда решает сам. Может тридцать, может пятьдесят. Может — хрен на постном масле. Он считает только в свою пользу, и все это знают, и никто не спорит. Потому что без Кощея нет «Железа», а без «Железа» мы все — никто. Отдельные мелкие уроды без денег и без будущего.