Плита газовая, работают две конфорки из четырёх. Левая передняя и правая задняя. Остальные сдохли, а вызывать мастера — это деньги, которых нет. Стол, клеёнка в подсолнухах. Клеёнка уже настолько древняя, что подсолнухи превратились в какие-то жёлтые пятна. Холодильник «Бирюса» — гудит, вибрирует, по ночам вообще такие звуки издаёт, как будто внутри кто-то живёт и пытается выбраться.
Включил чайник. Пока закипал — полез в куртку на крючке за зажигалкой.
Она всегда в левом кармане. Zippo. Тяжёлая, серебристая, потемневшая от времени. На боку — гравировка: фасад здания с колоннами, с высокими арочными окнами. Филармония на Литейном. Дед спроектировал в восемьдесят третьем году. Мой дед — Вениамин Аркадьевич Юсупов. Архитектор. Я его никогда не видел. Его убили в девяносто седьмом, заказное убийство, какие-то разборки за здание. Матери тогда было восемнадцать. Она осталась одна, без денег, без никого. Выскочила замуж за первого, кто обратил внимание, — Олег Дашков, красавец, обаяшка. Оформил на себя всё, что осталось от деда, продал и свалил. Мать — беременная мной.
Потом ее подобрал Геннадий. Потом — всё.
А зажигалка осталась. Единственное, что от деда дошло до меня. Ну, и фотография на стене.
Щелчок. Крышка откинулась. Колёсико чиркнуло — и пламя. Рыжее, живое. Подрагивает от сквозняка из щели в окне.
Три секунды. Четыре. Пять.
Щелчок. Крышка. Темнота.
Я не курю. Никогда не курил. Пламя мне нужно для другого. Щёлкаю, когда думаю. Щёлкаю, когда нервничаю. Щёлкаю, когда хочу кому-нибудь вмазать, но нельзя. Это как чётки, только вместо бусин — огонь.
Чай. Кипяток, пакетик из пачки — самый дешёвый, который был в «Пятёрочке». Кружка с отбитым краем. Глоток. Обжёг язык. Ну и ладно, не впервой.
В пять тридцать я стоял во дворе с метлой.
Двор у нас — колодец. Старый, питерский. Четыре стены домов вокруг, а на дне — я. С метлой. Каша из снега и грязи, за ночь подмёрзла. Сначала скребком, потом метлой. Пальцы через десять минут деревенеют — перчатки есть, рабочие, но правая порвалась, а новые я всё забываю купить. Забываю — потому что когда у тебя на всё про всё десять тысяч в месяц, перчатки как-то не в приоритете.
Я мету этот двор с девяти лет. Сначала — потому что мать не вставала. Будильник звонит, а она — никакая. И я знал, что если двор будет грязный — придёт управляющая, увидит, начнёт орать. А если будет орать долго — лишат места. А если лишат места — нас выкинут. Мне было девять, и я понимал эту цепочку лучше, чем таблицу умножения.
Потом привык. Тело запомнило: пять утра — встать, одеться, взять метлу. Каждый угол двора знаю, каждую выбоину, каждую дыру в асфальте, где скапливается вода. Вот тут, у третьего подъезда, лужа замерзает в первую очередь — надо скребком пробить. А у мусорных баков снег набивается за ночь — если не убрать, бабки утром начнут причитать, что пройти невозможно.