Забор падал уже третий раз за лето.
Я смотрел на накренившийся, гнилой у основания еловый столб и думал о том, что надо было поставить металл ещё в прошлом году. Да и вообще много чего надо было сделать в прошлом году, но я тогда лежал в госпитале в Солнечногорске и учился заново разгибать правое колено, которое мне собрали из четырёх кусков и двух титановых пластин. Так и получилось, что металл достался мне, а не забору.
Ничего, времени у меня теперь много.
Дача досталась от тестя. Шесть соток в Раменском, домик на два окна, баня без крыши и много погонных метров забора, который гнил с методичностью хронического заболевания. Тесть умер в девяносто восьмом. Жена от меня ушла в двенадцатом — без скандала, просто сказала однажды утром, что устала ждать из командировок, о которых я ей ничего не рассказываю. А я же не со зла — я под подпиской. Дочь живёт в Питере, звонит по праздникам, и когда она со мной разговаривает, я чувствую, насколько ей это не нужно.
Так вышло, что дача досталась мне.
Я приезжал сюда в июне и в августе. Колол дрова, чинил то, что успевало сломаться за зиму, сидел вечерами на крыльце с кружкой чая и слушал, как за рекой переругиваются лягушки. Это было, пожалуй, единственное место, где у меня получалось жить почти нормально: не планировать, не просчитывать выходы из помещения и не оценивать прохожих по степени угрозы.
Пятьдесят два года. Капитан в отставке. Двадцать шесть лет в системе — сначала десантура, потом тихая контора с невзрачным названием и очень конкретными задачами. Чечня дважды. Таджикистан. Немного разной Африки. Сирия — три командировки, последняя в шестнадцатом.
Пенсия пришла после колена. Пришла так, что хоть вой. Пустотой пришла, ударила как вакуум. Я еще в госпитале знал, что будет пенсия, но не думал, что она ударит вот так. Я чувствовал себя пустой коробкой никому ненужного дома. Я ходил, сидел, ел, спал — и каждый день чувствовал эту страшную пустоту внутри, которую раньше был заполнен делом.
В феврале двадцать второго я позвонил Дёмину. Мы служили вместе ещё в первую чеченскую, потом пересекались по линии. Он остался в системе, дослужился до подполковника.
— Серёга, — сказал я. — Я хочу обратно.
Он помолчал. Не потому, что раздумывал, а потому что не знал, как сказать.
— Ты с коленом как?
— Хожу. Бегаю помаленьку.
— Помаленьку — это не то, что нам нужно там.
— Я понимаю. Но я могу инструктором, добровольцев на полигоне гонять. Или на анализ. Могу в штаб — я хорошо работаю с картами, ты знаешь.