380 вольт — это не 220. 380 не отпускает. Мышцы свело так, что с каждой миллисекундой я держал провод все крепче и чувствовал, как ток идет через грудь. Сердце сделало что-то, чего ему делать совсем не нужно, и последнее, о чем я подумал — не хочется вот так лежать, рядом с обломанным трухлявым столбом.
Темно, но не пусто. Вокруг что-то происходило — шаги, покашливание, скрипы. И был запах — незнакомый, сложный. Пот, махорка, сырое дерево. И у меня есть спина — я чувствую, что под ней что-то твердое.
Я открыл глаза. Деревянный потолок из тесаных досок метрах в полутора от лица. В щелях между досками видно небо — двигается, темно-серое. А на чем я лежу? Я повернулся на бок, и понял, что подо мной деревянные нары со слоем соломы. Откуда?
Я сел. Медленно, ожидая головокружения. Не было. Прислушался к телу — слушается, но как-то странно, словно приходится просить его не торопиться. Я посмотрел на руки.
Молодые руки.
Ничего не понимая, я смотрел на них несколько секунд. Пальцы сжались и разжались по команде — слушаются. Но это точно не мои руки. Даже не в молодости дело! Нет шрама на правом запястье — память о Грозном, девяносто пятый. Левый мизинец идеально ровный и сгибается как надо, а ведь был сломан в Сирии и неправильно сросся. Но и молодость очевидна: нет моих набухших вен, пигментных пятен — вместо них упругая, хоть и грязноватая, кожа.
— О, проснулся! — услышал я.
Профессиональная деформация, которая обернулась 380-тью вольтами — а ожога-то тоже нет! — в этот раз сработала на меня, заставив взять себя в руки и поднять взгляд.
Напротив сидел конопатый парень лет восемнадцати. Он улыбался, жевал что-то из мешочка и был одет в бледно-зеленую, до неверия знакомую советскую военную форму образца начала Великой Отечественной. Не угрожает, а значит можно осмотреться.
Я — в вагоне. Теплушка с нарами в два яруса. Заняты — человек тридцать навскидку. Все — в такой же форме, как рыжий. Мы примерно в середине, слева играет гармошка. Что происходит?
— Или не проснулся? — улыбнулся рыжий шире.
— Мы где? — спросил я.
— Точно не проснулся! — рассмеялся он. — Как кот мой — весь день дрыхнешь, а все мало.
— Так где? — повторил я.
— Ты че, Ларин? — посерьезнел парень. — Пять утра, Брест миновали уже.
Форма. Вагон. Брест. Утро. Ларин.
Я сидел на нарах и дышал. Медленно. Вдох — четыре счёта, задержка — четыре, выдох — четыре. Паника — это физиология. Физиологию можно регулировать. Теперь можно чуть-чуть прибрать в голове. Самое важное — я не умер. Или умер, но попал почему-то не туда, куда обычно предполагают. Я был в теле — молодом, незнакомом, послушном. В советском товарном вагоне. Вокруг красноармейцы. За бортом — рассветная Белоруссия.