— Что?! – Аня не сдержалась. Подскочила к столу, за которым сидел самодовольно улыбающийся босс, уперлась кулачками в полированный стол и, вне себя от возмущения, спросила, — Я плохо справляюсь?
— Ты не на своем месте, — как ни в чем не бывало ответил Шувалов и откинулся в кресле, словно зрелище взбешенной сотрудницы доставляло ему удовольствие.
— А ты что, царь и Бог, решать за людей, где и с кем им быть?! – внезапно Орловой захотелось влепить Алексу самую настоящую пощечину. Наплевав на то, что он ее шеф, что ей чертовски нужна эта работа и что еще пять минут назад она отдала бы все за один поцелуй этих насмешливых губ.
— Нет. Но заставлять талантливого художника перебирать бумажки — все равно, что забивать микроскопом гвозди.
— А если это выбор самого «микроскопа»?
— Тогда он глупее, чем кажется, — серые глаза откровенно смеялись над ней.
-Все равно. Мне нужна работа. Я хочу быть здесь и… — она чуть было не разболтала все, что творилось в душе. Но Алекс почуял слабину, подался вперед и уже без язвительно вызова, но с холодной властностью потребовал:
— Продолжай.
Анна сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. Прикрыла глаза, сбегая от пристального взгляда. Но смелости (или безрассудства) ей было не занимать.
— Хочу быть здесь и с тобой. – В тишине кабинета фраза прозвучала с громкостью грома. Ответным раскатом раздался низкий голос:
— Тогда раздевайся.
— Расширяешь мои должностные обязанности? – сарказм оказался заразительным.
— Думаю над этим. Но нет. Сейчас я тоже хочу тебя рисовать. Княгиню с розой. Помнишь, что это?
— Да. – Кровь прилила к щекам. Холод кафеля, ноющая боль в промежности и мужчина на коленях между ее ног. Ласка и наслаждение, забота и удовольствие. Похоть, сладострастие и самый странный комплимент, который ей доводилось слышать за всю жизнь.
— Раздевайся, Аня. Обеденный перерыв не бесконечный. А наряд у тебя сегодня неподходящий для быстрых интрижек.
Лицо горело. Он вновь читал ее, как давно изученную книгу. Все уловки трех дней – с чулками, юбкой, глубоким вырезом, яркой помадой. Все было замечено и издевательски отвергнуто невыносимым, эгоистичным, наглым, но таким желанным ее телом и сердцем мужчиной.
— Ты первый.
Александр недоуменно выгнул бровь.
— Как в карты на раздевание. Ты снимаешь пиджак. Я туфли. Ты – рубашку. Я – водолазку. И так далее.
Шувалов замер.
— Хочешь диктовать условия?
— Не хочу быть единственной голой в этой комнате.
Его глаза сузились.
— Торгуешься?
— Нет. Соглашаюсь на своих правилах.
Александр нарочито неторопливо снял пиджак и повесил не спинку кресла. Медленно, то ли сомневаясь, то ли специально дразня, расстегнул манжеты, затем пуговицы и кинул белую рубашку Анне под ноги, потирая шрамы на запястьях. Черное сердце резануло глаза ярким контрастом с белой кожей. Орлова даже зажмурилась.