Александр покачал головой:
— Если бы не знал наверняка, никогда бы не поверил, что три дня назад ты была невинной.
— Попался хороший учитель. Полный курс экстерном за одну ночь, — девушка улыбнулась, томно прищуриваясь. Палец внизу замер, коснувшись чувствительного бугорка. – Будешь рисовать или продолжишь разглядывать?
Она распустила волосы, позволив им струиться до груди, и, как бы между прочим, откинула прядь, касаясь ладонью ореолы соска и очерчивая мимоходом контуры. Шувалов издал звук, похожий на утробное рычание смертельно раненого хищника, и схватил со стола стопку бумаг, прикрывая эрекцию.
Аня подавила ликующий смех – пусть смотрит, пусть видит, что она не просто модель, а живая женщина, чье дыхание учащается от одного его взгляда.
Алекс начал рисовать. Они молчали. Карандаш скользил по бумаге. Она смотрела на его руки, на шрамы, на то, как он сосредоточен, как пальцы дрожат, когда он рисует изгибы её тела. Линии были жесткими, точными, как инженерные чертежи — никакой мягкости, только анатомия. Подход строителя, архитектора, математика. Алекс изображал тело, как механизм без души, словно боялся, что если добавит каплю чувств, мир рухнет. Аня знала таких же среди сокурсников – суровых академистов, боящихся отойти от канонов, выйти за разрешенные границы, позволить не разуму, но сердцу, творить через уголь и кисть.
— Ты рисуешь как препарируешь труп, — заметила она, хотя под таким углом не могла разглядеть всей картины.
— Я так вижу.
— Нет. Ты хочешь так видеть. Убеждаешь, что так правильно. Но искусство, как чувства – в нем нет норм и четких границ.
Орлова встала и подошла к нему сзади, едва задев плечо. Тело Алекса отреагировало напряжением всех мышц и побелевшими пальцами, держащими карандаш так, словно пытались сломать.
Аня склонилась, касаясь грудью мужской спины, задевая губами ухо, вдыхая тяжелый аромат сандала и кожи, отмечая, как от ее близости учащается дыхание Шувалова.
— Мягче, — девичьи пальцы коснулись карандаша, не забирая, а направляя. Алекс вздрогнул, но ладони не отнял.
— Вот здесь… — преодолевая сопротивление его руки, она провела новую линию, смягчая изгиб бедра. Ее пальцы скользнули по рваному шраму на его запястье, считывая пульс — частый, неровный, сильный. Ритм волнения и вожделения. Такой же, как у нее.
— Разве я такая угловатая? – живопись была ее стихией. Обнаженная, склоненная над неловкой ученической работой, она ни капли не стыдилась себя. Наоборот, Аня ощущала что-то сродни эмоциям модели – музы, вдохновляющей художника на творчество. И это покалывало под кожей иголочками удовольствия, даря ни с чем не сравнимое предвкушение близости тел, после неожиданной откровенности душ.