— Ты не офисный работник, Орлова.
— А ты плохо изображаешь безразличие, Шувалов. – Защищаясь от пренебрежения, ответила фамильярностью, хотя понимала, что так дерзить – это играть с огнем.
— А если я ничего не изображаю? – он смотрел с откровенной издевкой, чем нещадно ее раздражал и провоцировал на проявление эмоций.
— Тогда глядя мне в глаза, скажи, что наша ночь ничего для тебя не значила! – выдала она вслух, ошалев от собственной смелости. – А потом открой дверь и дай мне уйти!
Алекс коротко хмыкнул, задумчиво покачал головой и присел на корточки, поднимая эскиз.
— Раздевайся. – Раздался спокойный приказ. Генеральный директор смотрел снизу вверх, и под его взглядом Анне показалось, что она уже обнажена. Кровь прилила к лицу. Но уступать покорно первому требованию она не спешила. Возможно, если бы он не выставил ее прочь в воскресенье или не игнорировал всю рабочую неделю, Орлова бы и согласилась на сомнительное предложение, но…
— Вот так просто? Три дня молчания, а теперь – «раздевайся»?
— Да.
Он не улыбался.
— Не заставляй меня настаивать.
— А что будет, если откажусь?
— Тогда уходи. И больше не возвращайся.
Они смотрели друг на друга – он холодный, непроницаемый, она – сжатая, как пружина, готовая выстрелить или сломаться, не выдержав натиска. Тишину в кабинете нарушил Шувалов. Точно потеряв к девушке интерес, Александр развернулся и сел за директорский стол, положив перед собой рисунок.
— Ты рисуешь меня, — констатация факта и вытащенный из ящика второй набросок, оставленный ею после планерки. — Зачем?
— Потому что не могу не рисовать, — на этот вопрос ответа не было. С детства она рисовала все и всех. Когда весело или грустно, когда душу грызло одиночество или наполняло счастье, когда видела прекрасное или просто маялась от безделья. Когда нервничала, когда мечтала, когда была влюблена. Это была Анина психотерапия и способ общения с миром, дар, позволяющий сохранять мимолетную эфемерность мгновения и проклятие, потому что, как она не могла выключить эмпатическую чувствительность к окружающим, так же и не могла перестать рисовать.
Тем временем Алекс достал третий рисунок, узнав который девушка чудом подавила удивленный вздох – тот самый портрет, нарисованный на крыше, на обороте которого был написан ее телефонный номер. Все это время он мог ей позвонить – но не стал, предпочтя просто исчезнуть. Почувствовав близость, отгородиться так же, как в эти три дня – старательно игнорируя и демонстративно не замечая, не только ее, но и своих чувств.
— Ты его сохранил!
— Да. Потому что талант надо беречь. И главная причина, почему я тебя уволю.