В один миг взгляд спасителя становится мягким, как и его слова:
— Вы сейчас благодарны и, возможно, немного смущены, дорогая. Это прекрасное чувство, но им легко ошибиться.
Лев делает шаг назад, сознательно увеличивая дистанцию, а мне хочется, чтобы он, наоборот, стал еще ближе…
Тишина в холле была обманчивой. Где-то за тяжелыми дверями всё еще слышится музыка этого пафосного места. Но здесь, у нас, воздух был густым и колким, как после грозы. Я все еще чувствовала ледяную дрожь в коленях, а на запястье пылало пятно — красноречивый отпечаток грубой хватки, от которой меня не так давно спасли…
Вокруг пахло дорогим парфюмом, его запахом, который будоражил мои ноздри.
Мужчина стоял неподвижно, не так далеко и не так близко, как мне бы хотелось. Пока ждала его ответа, я наблюдала за ним и пыталась, узнать об этом человеке немного больше.
Он пребывал где-то далеко от этого места, по крайней мере, мне так казалось, но когда его взгляд вновь нашел мои глаза, я замерла, ожидая продолжения разговора.
Меня снова взяли в плен эти голубые омуты, которые были с одной стороны такими холодными, а с другой — обжигающими:
— Лучшая благодарность, которую вы можете мне предложить, — это быть благоразумной… — мужчина не успевает договорить.
Я слышу вибрацию в кармане пиджака; красивая мелодия звонка разносится по холлу.
Лев Аркадьевич в одно мгновение оказывается рядом, сократив между нами дистанцию. Он приблизился так близко, что я ощутила тепло его тела и запах — терпкой древесины, кожи и чего-то неуловимого, от чего закружилась голова. Его близость сводила с ума, парализуя и наполняя безумием одновременно.
Он замер в нерешительности, его рука застыла у груди, будто он боялся подтвердить то, что уже звучало в воздухе.
— Можешь мне передать мой телефон? — его голос сорвался на низкую, хриплую ноту, а зрачки расширились, выдавая внезапное волнение, которое он тщетно пытался скрыть.
— Да… — беззвучно выдохнула я, и мои пальцы, будто чужие, полезли во внутренний карман его пиджака. Коснувшись теплого корпуса, я извлекла телефон.
Мельком заметила надпись: «Лисичка».
От этого слова — такого неприкрыто нежного, такого теплого — у меня внутри все оборвалось.
Я замираю, в голове начинают крутиться не радостные мысли.
В ушах зазвенело, а в голове, с отчаянной быстротой, запрыгали уродливые, ревнивые мысли, от которых похолодело внутри. Это имя звучало так интимно, так ласково, что не оставляло сомнений — где-то в его жизни существовала женщина, позволившая себе такое прозвище. И в этот момент его спасение, его благородство и эта пьянящая близость — все вдруг окрасилось в горькие, обманчивые тона.