Я стремительно сократила расстояние между нами, оказавшись так близко, что почувствовала исходящий от представителя сильного пола жар поджарого тела, а пазухи носа ощутили одурманивающий шлейф дорогого парфюма Льва. Разум отключился, остался лишь слепой, животный порыв.
Я выхватила телефон из расслабленной руки Льва Аркадьевича…
— Он перезвонит, — бросила я в трубку.
Мой голос прозвучал хрипло и властно. Палец дрогнул, разрывая связь между «возлюбленными».
Повисла гнетущая тишина. Он медленно повернулся ко мне. Его глаза, еще секунду назад сиявшие теплом, сузились до двух ледяных щелочек. Гнев, настоящий и бездонный, исказил его черты. Но было поздно отступать. Задыхаясь от собственной наглости и адреналина, я вцепилась в воротник его рубашки, с силой притянула к себе и впилась в его губы в поцелуе, который был не лаской, а вызовом — отчаянной, безрассудной попыткой стереть с его уст улыбку, предназначенную другой.
Мужчина замер, никак не реагируя на мой поцелуй. Его энергетика не согревала, а даже наоборот, делала окружающую атмосферу холодной. Я прижималась к его губам, как к спасательному кругу, но его морозящая холодность заставляла мое сердце разрываться от боли.
И в тот миг, когда я попыталась отстраниться, его пальцы — внезапно властные и неумолимые — впились в мои бедра, с силой притягивая обратно. Я ахнула, оглушенная этой стремительной переменой. Его губы, прежде холодные, теперь ожили — но не с привычной для меня нежностью, а яростным, почти стремительным напором. В них не было ничего от учтивого джентльмена — лишь жар требовательного мужчины, знающего, чего хочет.
Наше дыхание сбилось, позволяя мне на мгновение забыть о том, что недавно произошло, и раствориться в этой новой для меня гамме чувств.
Одной рукой он всё так же держал меня, а другую запустил в мои волосы, откинув голову назад, чтобы глубже, жаждуще исследовать мой рот.
Гнев растаял, преобразовался в нечто гораздо более опасное и пьянящее. В этом безумстве была своя правда, и мы оба, казалось, тонули в ней, забыв обо всём — о «Лисичке», о приличиях, о том, кто мы есть.
Моя кожа горела в тех местах, где властные пальцы касались меня.
Когда его губы наконец оторвались от моих, в воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием. Он не отпускал меня, его пальцы все так же впивались в мои бедра, а взгляд был темным и нечитаемым. Казалось, сама тьма вокруг сгустилась, прислушиваясь к этому моменту.
— Ты играешь с огнем, малышка, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти беззвучно, но каждое слово жгло сильнее его прикосновений.