— Да…
Откуда он знает адрес моей съемной квартиры?
— Выезжаю.
Больше ни слова. Только короткий щелчок отключения.
Замираю, прижав беззвучный телефон к груди. В звенящей тишине нарастают другие звуки: те, что отрезают путь к отступлению.
Тяжелые, уверенные шаги за дверью. Оглушительный удар. Дерево трещит.
— Мирослава! Открывай, сука! С кем это ты шепчешься?!
Удар. Еще удар. Защелка срывается с петель с сухим хрустом. Дверь с грохотом отлетает, и на пороге, затмевая свет, стоит Егор. Его глаза – щелочки бешенства. Он видит телефон в моей дрожащей руке.
— Ах ты, шлюха… Ментам звонишь? Или своему дружку? — он в два шага преодолевает расстояние, его рука, как клешня, впивается в запястье. Боль пронзает до кости. Он рывком поднимает меня на ноги, прижимает лицом к холодному кафелю. — Я тебе, мразь, покажу… Из-за тебя мотал срок! А ты тут, на свободе, ноги перед всеми раздвигала!
Его ладонь со всей силы бьет по лицу. В глазах темнеет. Кожа горит. Плачу, закрываюсь руками, сползаю по стене. Он склоняется надо мной, его дыхание, как у зверя.
— А теперь, стерва, отрабатывай. Будешь у меня сосать, пока не подавишься…
Он рывком расстегивает ширинку. Ужас, острый и животный, подбрасывает меня, словно током. Рывком отползаю на карачках по скользкому кафелю, к углу, подальше от него. Бесполезно.
— Куда, шлюха?! — его рука, как капкан, впивается в лодыжку и резко тянет на себя. Вскрикиваю, пытаюсь уцепиться, но пальцы скользят по гладкому. Он переворачивает на спину, своим весом прижимает к полу, его лицо нависает надо мной, заливая все поле зрения. Зажмуриваюсь, готовясь к худшему.
В этот момент из прихожей раздается оглушительный, сухой треск. Дверь, не запертая на замок, с силой распахивается, и створка с размаху бьется об стену.
Егор замирает на мне, тело напрягается. Глаза, секунду назад мутные от похоти, теперь мечут молнии. Его хватка ослабевает.
А я, запрокинув голову, вижу.
В проеме, заполняя его собой, стоит Виктор.
Высокий, в идеально сидящем темном пальто, с лицом, высеченным из льда и гранита. Его взгляд, холодный и безжалостный, как лезвие, скользит по моему заплаканному лицу, по щеке, на которой уже пышет жаром будущий синяк, по моему телу, распластанному на полу под ним… и медленно, неотвратимо переводится на Егора.
И в его глазах, в этой всесокрушающей тишине, я читаю все. Не просто гнев. Не просто ярость. Это приговор.
(Мирослава)
Виктор.
Вот он, в двух шагах от меня.
Он не кричит, не суетится. Он просто стоит, заполняя собой все пространство. Его лицо словно высечено изо льда, ни единой эмоции. Но глаза… Его серо-стальные глаза, те самые, что когда-то обжигали обещанием, теперь прожигают насквозь холодным пламенем чистого, безжалостного гнева. Его взгляд скользит по убогой картине, и в звенящей тишине я слышу, как рушится мир Егора.