Его руки – не прикосновение, а капкан. Грубо, с размаху, он хватает меня за плечи и швыряет о стену. Воздух вышибает из легких.
— Три года, стерва… Три года я в камере на нарах лежал и думал, как приду и.. — его дыхание перехватывает от ярости. — Как вдую тебе по самое «не хочу».
Его ладонь тяжело ложится на грудь, прижимая меня к шершавой штукатурке. Пальцы впиваются в кожу даже через свитер. Больно. От него несет тюремной казенкой, дешевым табаком и потом: запахом тех самых нар, на которых он обо мне мечтал.
Лицо приближается, губы растягиваются в ухмылку. Я отворачиваюсь, щекой прижавшись к холодной стене.
— Всю отсидку только о тебе и думал… Как ты у меня на коленках… Как эти губки… — он грубо проводит большим пальцем по моим губам, пытаясь развернуть меня к себе.
Его ручища захватывает подбородок. Дыхание, пахнущее перегаром и злобой, обжигает щеку.
— …будут мне сосать, как шлюха последняя.
От одной мысли о его прикосновениях подкатывает тошнота. Горло сжимается. Сквозь ужас пробивается отчаянная идея.
— Подожди… — сдавленно вырывается у меня. — Дай хоть помыться. Я с улицы… Вся…
Пытаюсь выскользнуть, но он сильнее вжимает меня в стену, всем телом прижимая так, что чувствую каждую мышцу.
Он отступает на шаг, но взглядом пожирает меня.
— Привередничаешь? Ну ладно. Сделаю тебе одолжение, принцесса. Мойся. Но быстро.
Я юркаю в ванную, захлопываю защелку. Сердце колотится. В ушах звон. Руки трясутся. У меня есть минута, не больше. Телефон чудом не выпал из кармана: мое единственное спасение.
Судорожно вытаскиваю его. Куда звонить? В полицию? Объяснять долго, а потом будет только хуже. В голове всплывает одно имя. Единственное, чья власть и связи абсолютны. Чья сила может сравниться с силой этого животного за дверью.
Штерн.
Листаю контакты. Его номер все еще там, с тех пор, как он дал его мне «на крайний случай», холодно бросив: «Звони, если будет трудно». Больше некому. Набираю.
Трубку снимают на первом же гудке.
— Алло? — голос собранный, ровный. Я чувствую, как он на том конце провода замер.
— Виктор… — срывается шепот, полный слез и паники. — Он здесь… Егор… Вышел… В квартире…
И тут же мысленно костерю себя: «Господи… Откуда Виктору знать, кто это? Говорю, словно он в курсе всей моей жизни…»
В трубке – секунда молчания. Затем его голос, низкий, густой, сдавленный. Знакомый, каким я смутно помню его с тех редких встреч пять лет назад, но теперь в нем – сталь и ярость.
— Адрес? Улица Вересовая, 15? Квартира 24?
Киваю, забыв, что он не видит, и выдавливаю: