В тот день я разорвала отношения с матерью. В тот день я поклялась ненавидеть Виктора Штерна вечно.
Потому что он был первым мужчиной, который заставил мое сердце биться чаще. И тем, кто растоптал это чувство в прах, превратив в разменную монету в своей деловой игре. Он заставил меня почувствовать себя желанной, а после – наивной дурочкой, которой заплатили за то, чтобы она просто исчезла. Ненавидеть его было так же естественно, как дышать – это была единственная защита от стыда и боли, которые разрывали меня изнутри.
Я была так наивна. Я еще не знала, что ненависть – это всего лишь обратная сторона влечения. И что наша история только начинается.
(Мирослава. Сейчас)
Стук в дверь бывает разным. Тот, что раздается сейчас, — точный и тяжелый, будто выносят приговор.
Я все еще сжимаю в руке телефон, мысленно репетируя оправдания для хозяйки квартиры: «Мария Ивановна, я буквально через неделю… Мне вот-вот перезвонят с собеседования…» Но, видимо, разговоры ей надоели. Стук становится громче, нетерпеливее, вот-вот перейдет в глухой удар плечом. Хотя ключи-то у нее есть… Я перестаю соображать. Запихиваю телефон в задний карман джинс и бросаюсь открывать.
На автомате ловлю свое отражение в зеркале: худая, не выспавшаяся, в поношенном свитере. Волосы цвета темного меда собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди. Открываю, не глядя в глазок.
И замираю.
В дверном проеме – Егор. Не призрак из кошмаров, а живой, из плоти и крови. Высокий, с короткой тюремной стрижкой, подчеркивающей грубые черты лица. Его спортивное телосложение, которое когда-то казалось привлекательным, теперь проступало какой-то силовой грубостью, как у вымученного качка. Яркий брендовый костюм и кричащие кроссовки выглядели на нем как неудачный маскарад, попытка натянуть на себя чужую, благополучную кожу.
Всего три года назад он загремел за решетку… а уже здесь. Мысль: «Он вышел по УДО» бьет, как током.
— Скучала, стерва? — его голос груб, как наждак.
Я не успеваю закрыть дверь. Он входит без приглашения, захлопывает ее с таким грохотом, будто это крышка гроба. Его взгляд скользит по картонным коробкам – я уже начала собирать вещи перед выселением – и по моему свитеру с немым презрением.
— Три года, Мира. Три года в душной камере вместо того, чтобы деньги делать, — он приближается, и по спине бегут мурашки. — Из-за тебя. Из-за той дурацкой драки в баре. Помнишь? Теперь ты мне должна. Пять лямов. Или… — его глаза скользят по моей фигуре, — отработаешь по-другому. Выбирай.
Тошнота подкатывает к горлу. Всплывает картина из прошлого: душный бар, его пьяный крик, рука, занесенная надо мной. Незнакомец, который вступился. Вспышка ярости, с которой Егор набросился на него… Сломанные кости, разгромленный бар. Четыре года. Суд дал ему четыре, и я выдохнула, решив, что у меня впереди годы спокойной жизни. Вычеркнула его, как позорную главу, не навещала, не писала. Была уверена: он отсидит весь срок. Как же я ошибалась. Теперь он здесь и искренне верит, что я во всем виновата.