И предложения не заставили себя ждать. Ехать, как выяснилось, не прочь были решительно все! Представлять династию на международной арене, блистать в Вене, решать тонкие дипломатические задачи — что могло быть желаннее для людей с амбициями? А амбиции у Великих Князей — в достатке.
— Нет, всем ехать не нужно, — сказал Papa укоризненно, и в его голосе впервые прозвучала сталь, — это будет смешно. Мы не тридцать три богатыря, и не можем позволить себе такую роскошь. Представлять династию нужно не числом, а с учетом значения персоны, её роли в государстве.
— Так что ты решил, Ники, кто поедет, не томи душу! — громко, с некоторой фамильярностью, позволенной лишь ему, спросил Сандро, Великий Князь Александр Михайлович.
— Я решил, что представлять меня и Россию будет Алексей, — четко и ясно ответил Papa. — Он — цесаревич, он будущий Государь. Пора ему поближе знакомиться с большой политикой, видеть не только парады, но и похороны империй.
Великие Князья загудели неодобрительно. Возражать открыто, оспаривать волю Императора — не могли. Да, и по положению, по чину, я, Наследник, был, безусловно, выше любого из них. Но я был юноша, почти мальчик. Это у иудеев, как мне рассказывали, тринадцать лет — возраст совершеннолетия и полной ответственности. А мы-то не иудеи ни разу, мы — православные, и у нас юность длится куда дольше, а ответственность наступает внезапно и тяжким грузом. Или не наступает вовсе, и глубокие старики остаются инфантилами.
— Но, — продолжил негромко Papa, и этот «но» заставил мгновенно смолкнуть всякий шорох, — но, разумеется, рядом с Алексеем должен находиться человек взрослый, многоопытный, человек безусловно достойный. И выбрать такого достойного спутника я предоставляю вам, господа. Обсудите. А мы пойдем готовиться к отъезду. Императорский поезд, — Papa демонстративно посмотрел на массивные напольные часы (дар Британии в знак признательности за помощь в войне с Наполеоном, они-де победили, а мы-де помогали), — отправляется ровно через три с половиной часа.
Питер и Поль покатили кресло Papa столь же неспешно и торжественно, как шли часы. Я и сестры, обменявшись быстрыми, понимающими взглядами, последовали за ними, оставляя за спиной нарастающий гул голосов.
Участие в поездке сюрпризом для меня не было. Едва лишь пришло официальное сообщение о кончине Франца Иосифа, Papa вызвал меня в свой кабинет и повёл серьезный, обстоятельный разговор. Я тоже не отсиживался молча, высказав свои — где трезвые, где, быть может, юношески наивные — соображения. Произошел, как выражаются дипломаты и журналисты, полезный обмен мнениями. И в итоге мы пришли к тому, что на языке телевизора грядущего двадцать первого века именуется звучным словом «консенсус».