— За нас? — не поняли сестры.
— Да, за вас. И за Papa. Берегите его. Смотрите в оба.
— Ты… Ты что-то знаешь? Что-то видишь? — в голосе Анастасии прозвучала печаль. Верят в в мой дар ясновидца.
— И вы видите. Разве нет? — мягко ответил я вопросом на вопрос.
Обе разом вздохнули. Да, мы все видели. Papa стремительно сдаёт, тает на глазах. И ушли мы с собрания Великих Князей так поспешно не только из-за тонкого политического расчёта, но и по простой причине: у Papa просто-напросто не оставалось сил продолжать тягостное заседание. Придворные врачи, впрочем, заверяют, успокаивают, говорят округлыми, уклончивыми фразами: несколько месяцев у него ещё есть. Возможно, даже два-три года.
А два-три года — это ведь немало. Это целая вечность в политике. Многое может случиться за два-три года. Империя может обрести нового союзника или потерять старого. Может начаться война — та самая, Большая, о которой все говорят шепотом. А может, и не начаться. Может быть открыто новое лекарство. Всё, что хочешь, может случиться. И даже то, чего совсем не хочешь, о чем боишься и подумать, — тоже может случиться. Жизнь обожает преподносить сюрпризы именно тогда, когда их ждешь меньше всего.
Я смотрел на Биби, мирно жевавшего сено. Хорошо быть слоном. Тебе приносят бананы, ты кланяешься в знак благодарности, и тебя не волнуют ни Вена, ни Балканы, ни хрупкое здоровье императоров.
Но я не слон, не ладья, ни ферзь даже. Я пешка на седьмой горизонтали. И, шагнув на восьмую, могу превратиться в короля. В шахматных правилах это невозможно, а в жизни случается. Редко, но случается.
29 сентября 1917 года, пятница
Praemonitus praemunitus
За окном вагона мелькали аккуратные, приглаженные пейзажи. В этом была особая, чуждая русскому глазу, геометрия — ровные линии изгородей, квадраты полей, островерхие крыши городков, похожих на иллюстрации из книги сказок.
В России наш поезд двигался неспешно, степенно, делая сорок верст в час, а минуя разъезды и полустанки, и того меньше, позволяя разглядеть лица на перронах, заметить проселочную дорогу, теряющуюся в перелеске, почувствовать неторопливое дыхание бескрайних пространств. Но здесь, за границей, где вагоны были переставлены на европейские тележки и подан столь же европейский паровоз, в действие вступили иные правила. Чужой монастырь, чужие порядки, чужое расписание. Всё будет замечательно, заверили нас, все неполадки и хаос царят там, где не придерживаются священного графика. А график предписывал движение с определенной, почти что дерзкой для нашего привычного восприятия скоростью.