– Потом… поговорим.
И я… она… МЫ развернулись. Спиной к Арсанейру. Лицом к многотысячному войску, к бледному от ярости и непонимания Кса’артугу.
Осколок, который секунду назад должен был стать орудием мести, плавно развернулся в моей, точнее её руке и теперь указывал на них.
– Вы, – сказала Яна, и в этом одном слове звучала не моя безумная жажда разрушения, а что-то гораздо более страшное: ледяная, безоговорочная решимость. – Вы все здесь сегодня умрёте. Но не потому, что я хочу убить. Потому, что вы этого заслужили. Вы чуть не отняли его у меня.
И в её голосе я услышала не мою жажду обладания, а её… любовь. Глупую, иррациональную, человеческую любовь.
И осознание этого было хуже, чем если бы этот осколок воткнули мне прямо в сердце.
Арсанейр
Боли почти не было.
Был только холод. Холод, который просачивался сквозь трещины в доспехах, сквозь разорванную кожу, сквозь самые глубины сознания. Я сидел на коленях. Падать нельзя, упасть значит сдаться.
Кса’артуг стоял надо мной, его тень была последним, что я видел перед тем, как мир начал сливаться в одно серое пятно.
А потом, она появилась.
Аня.
Пламя в человеческой форме. Она не просто пришла, она вырвалась . Из ниши в Улье, из оков, из самой своей природы. Она была воплощением чистого, нефильтрованного разрушения. И она была красивой. Ужасающей и прекрасной одновременно.
Когда ее крик, этот принцип уничтожения, выраженный звуком, испепелил ближайших к ней солдат, я понял: все кончено.
Не для меня. Для него. Для Кса’артуга. Его план, завладеть Ульем, его величие, все это превратилось в пыль, которую сейчас втягивала в себя эта девушка. Она пожирала их силу, и с каждым глотком становилась больше. Не физически. Сущностно.
—Отставить! Отступить! Назад! – крик ее отца был полон не командной власти, а животного ужаса. И они отступили. Как и должно быть. Сила всегда побеждает структуру. Хаос всегда побеждает порядок. А она была чистым хаосом.
И она двинулась на меня.
Не на них. На меня.
Каждый ее шаг был тяжелым, уверенным, неотвратимым. Я видел в ее взгляде триумф. Абсолютный, безраздельный. Она дошла и ничто не могло ее остановить.
—Я убью тебя сама, – ее шепот был громче любого крика. И я знал, что это правда. Она перечислила причины. Клетка. Кляп. Инструмент.
Она была не просто силой. Она была обиженным ребенком. Обиженным, вооруженным бомбой.
Осколок моего доспеха завис перед моим лицом. Он светился тем же светом, что и ее глаза – огненным, ненасытным.
В ее взгляде я видел ожидание. Она ждала, что я буду умолять. Будет рыдать. Буду просить прощения. Она хотела продлить этот момент власти. Последнюю каплю наслаждения перед тем, как совершить главное убийство своей жизни.