A рядом, боже, рядом она, моя мама, сидит, сгорбившись, вжимаясь в спинку стула, не смея поднять на меня взгляд. Её пальцы судорожно теребят сумочку, она здесь с ним. Во рту пересыхает, воздух, вышибает из лёгких одним махом.
— Ну что, доченька? — сиплый голос отца режет тишину. — Разбогатела, нашла себе папика покруче. Смотри, как вырядилась, шёлка а? Хорошо сосёшь, поди, — не могу дышать. Смотрю на маму, она поднимает на меня глаза, и в них нет поддержки, только страх и упрёк.
— Златочка, — её голосок, жалкий шёпот, который я ненавидела все эти годы. — Доченька, образуйся. Что ты делаешь? Девушке неприлично сожительствовать с мужчиной, с таким взрослым. Все шепчутся, позор на всю семью.
Каждое слово как нож.
— Мама, — начинаю, но голос срывается. — Ты же знаешь, ты же видела, как он с нами обращался.
— Он твой отец, — она вдруг всплёскивает руками, и в глазах загорается истеричный огонёк. — Он нас содержал, кормил. А ты… ты убежала к первому встречному, как… как шлюха, — слово повисает в воздухе, грязное и тяжёлое, по спине пробегает ледяная волна.
Виктор за моей спиной не двигается, но я чувствую, как напряглось все его тело, будто пружина.
— Да она и есть шлюха, — отец хрипло смеётся, довольный эффектом. — Позор семьи. Я всегда знал, что из тебя ничего путного не выйдет, только пятнать нашу фамилию плохо я тогда тебя проучил… — отец не договаривает, но мы оба знаем, о чем он, о сигарете, о шраме, что пылает у меня на животе.
И тут что-то во мне ломается окончательно. Стена из страха, боли и наивной надежды, что когда-нибудь мама посмотрит на меня не как на проблему, а как на дочь рассыпается в прах.
Чувствую, как ладонь Виктора ложится мне на поясницу. Твёрдо, спокойно это не собственнический жест, это опора.
— Злата, — его голос тих, но слышен каждому в комнате это не приказ, предложение, последний шанс. — Скажи им все, что думаешь, закрой эту дверь, сама, — я делаю глубокий вдох, вдыхаю запах его парфюма, смешавшийся с запахом моего страха.
Выдыхаю боль, смотрю на отца прямо в его злые трусливые глаза.
— Я больше не ваша дочь, — говорю, голос не дрожит, он тихий, но каждый звук словно из стали. — Вы оба просто призраки из кошмара, который закончился, — отец пытается что-то сказать, вскакивает, но я не даю ему и слово вставить. — Ты, — указывая на него пальцем, и он замирает, поражённый такой наглостью. — Ничто, жалкий, слабый человек, который может самоутверждаться только за счёт слабых. Ты бил меня, унижал, и ты заплатишь за это, но не его руками, по закону сгниёшь в тюрьме, и я приду на каждый судебный процесс, чтобы посмотреть тебе в глаза, — потом я поворачиваюсь к матери в её глазах ужас не за меня, за себя. — Ты позволила ему, смотрела и молчала. Ты выбрала своего мучителя, а не своего ребёнка, так что у тебя больше нет дочери, — делаю шаг к Виктору, чувствую его тепло. — Я, его женщина, — произношу это чётко, вкладывая в слова всю свою новую, хрупкую, но настоящую силу. — Прощайте.