Увидев меня, Карина расплывается в счастливой улыбке, словно и не было между нами того скандала, после которого я поставил вторую по счету жирную точку в наших отношениях.
Фальшь.
Если она думает, что ребенок способен что-то изменить, она глубоко заблуждается. Ребенка я приму, а вот её саму… хрен она угадала.
– А ты почему не сдала пробу? – задаю вопрос в лоб, когда понимаю, что медсестра сделала только один забор материала.
– Ты теперь даже не здороваешься со мной? – обиженно произносит, игнорируя мой вопрос.
Карина глубоко уязвлена. Её женское самолюбие было растоптано еще на землях Горного Алтая. Ей невыносимо осознавать, что она больше не является центром моего мироздания.
– С теми, с кем прощаюсь, я больше не здороваюсь, – отрезал я, указав на дверь процедурной. – Вернись в кабинет и сдай соскоб.
– Ты сомневаешься, что я его мать? – возмущается Карина, прижимая ребенка к груди, заслоняя его кучерявую голову рукой, словно я собираюсь причинить ему вред. – Ты совсем уже спятил? Назар, что эта малолетка сделала с твоими мозгами? Вывесила на бельевую веревку и высушила?
– Света тут ни при чем. Это ты виновата. Ты скрыла от меня ребенка. Так что, да, я сомневаюсь в твоей честности.
Карина рычит от злости, но, подчинившись, шагает ко мне и буквально всовывает мне в руки пацаненка.
– Тогда посиди с ним. Он боится врачей. Опять плакать начнет. Потом не успокою, а мы еще в детскую парикмахерскую записаны.
Гордо вздернув подбородок, Карина входит в кабинет. Я следую за ней, не выпуская мальчишку из рук.
Я должен лично убедиться, что ей сделают соскоб.
Карина только вопросительно заламывает бровь, но, заметив, что ее сын ведет себя спокойно, устраивается на кушетке.
Девушка в белом халате приступает к процедуре соскоба эпителия с внутренней стороны щеки. Я опускаюсь на стул, отворачиваю Назара-младшего от вида пугающих инструментов.
И тогда я впервые обращаю внимание на лицо мальчугана, спокойно сидевшего на моих коленях.
Чтоб мне на месте провалиться…
Еще минуту назад уверенности в том, что я как-то причастен к этому ребенку, было не ахти сколько, но всего один брошенный на него взгляд смог все разрешить. Всего один взгляд смог отмести в сторону все сомнения по поводу нашего родства.
А все потому, что этот белобрысый пацанчик так сильно похож на ту, кого я обожал больше всего на свете, без кого мой день попросту не начинался.
Я любил ее больше своей жизни. И по сей день люблю ее ничуть не меньше. Моя любовь к ней чиста, но она хранит в себе столько боли, что порой думаешь, будто любовь – это и есть боль.