Двадцатый час считаю трещины на потолке, чтобы не взвыть от
боли.
Лампы жужжат. Во рту сухо и привкус железа, потому что губы
искусаны в кровь. Линолеум липнет к ступням, когда пытаюсь встать на схватке,
чтобы хоть как-то пережить ощущения, вспарывающие меня без анестезии.
У меня не люкс палата, и нет модной нынче доулы, что поёт
песни и помогает продышать боль. Только стены с облупленной краской и чужие
стоны из соседней родовой.
Я здесь, кажется, уже вечность, хотя говорят, что двадцать
часов. Схватки приходят и уходят, как чёрные волны, и каждая забирает кусочек
меня. Стараюсь дышать как учили в умной книжке, но в какой-то момент книжка
кончается, остаётся только тело: горячее, мокрое, уставшее и измотанное. Тело,
которое никак не может понять, чего от него хотят.
Я знала, что роды — процесс сложный и болезненный.
Готовилась к этому важному дню и настраивала себя, готовя к возможным
трудностям, но не думала, что это будет похоже на агонию.
— Ничего, доченька, ничего, — повторяет без конца акушерка,
крупная добрая тётка, перетянутая белым халатом. Смотрит мимо меня, куда-то за
плечо, чуть косит в одну точку, словно на стене есть знак, которого я не вижу.
— Дыши. Вдыхай носом, выдыхай, умница. Всё пройдет, всё забудется.
Она повторяет это, даже когда я молчу, стиснув зубы.
Очередная схватка накрывает и меня ломает пополам. Хватаюсь
за спинку кровати. Костяшки белеют. В висках гул. В животе скручивается тугая
верёвка.
Заглядывает врач. Это сухая, уставшая женщина в
прямоугольных очках, вечно сползающих на нос. Она говорит что-то про раскрытие,
окситоцин, неэффективные схватки и вялую родовую деятельность. Слабо понимаю
смысл её слов, но кажется, это значит, что я не очень хорошо справляюсь.
Датчик КТГ пищит. Сердечко внутри стучит отчаянно, и я ловлю
этот стук, как спасение. Бессвязно шепчу:
— Держись. Держись, моя девочка. Ещё немного.