Шаг за шагом, из уютной, хоть и каменной изоляции я вышел на простор главной площадки лагеря.
«Вот я и тут…» — подумал я.
Чувство водилось такое, будто нахожусь на сцене Дома культуры в школьные годы. Даже вчера я не испытывал подобного, когда всё внимание было заострено на мне.
Солнце, уже клонившееся к вечеру, обливало блёклым светом беспорядочное нагромождение шкур, кольев, навесов и иных конструкций. Воздух тут был богаче, многообразнее — древесный дым костра, копчёный можжевельник, сладковато-гнилостный дух свежевыделанных шкур, терпкое благовоние сушащихся трав. Так пах и я, но давным-давно прекратил это подмечать.
И везде глаза поглядывали на меня. Тишком, исподлобья, за жилищами или между висящими шматками сушащегося мяса.
Прямо передо мной, у небольшого навеса из шкур, трудилась пожилая женщина. Кожа её лица была похожа на высохшую кору дряхлого дуба, испещрённая глубокими трещинами-морщинами. В руках она держала костяную иголку, толстую, как спица — быть может, кость рыбы, — и с немыслимой, отточенной годами быстротой сшивала два куска кожи. В качестве нити она применяла тонкие жилы.
Следить за таким было одно наслаждение. Её движения были однообразны, точны, практически машинны. Она даже не взмела головы, но я ощутил на себе её взор — тяжёлый, оценивающий, скользнувший от моих ног к лицу и назад к игле.
«Ха-ха, — не удержался я от внутреннего смешка. — Наверное, она сейчас подумала приблизительно то же, что я думал, смотря из окна на цветастых и чудных подростков моего времени. Хоть это неизменно».
С левой стороны, у самого большого очага, копались дети. Человек пять-шесть, и, что приметно, они были приблизительно одного возраста. Это могло указывать на то, что определённый год выпал успешный, имелось много еды и мало бедствий. Но детей других возрастов было мало.
Один мальчуган, постарше, мешал содержимое пузыря из желудка какого-то зверя обугленной тростью. Двое иных копошились с раскалёнными камнями, забрасывая те особыми палочками, чтобы варево нагревалось. Их визг, хохот и разговоры пребывали единственными громкими звуками тут. Они первыми подметили меня по-настоящему. Замолкли, вытаращились. Один, тот, что размешивал, даже закрыл пузырь худым станом, как бычок, защищающий свою воду. В его взоре читалась недетская боязнь.
«Точно, это же он стрельнул в меня камнем тогда, — припомнил я. — Хулиган этакий. А теперь всё, в меня запрещается бросать камни».
Я ухмыльнулся им, но гадёныш только сильнее надулся. Полагаю, на первый раз сойдёт за контакт с молодёжью.