— Точно, я же и сам пацан, — тихо прошептал я.
Я неторопливо двинул вдоль края площадки, пытаясь не делать резких движений. Я был «тем, кто пришёл с равнины», «тем, кто растит волка», «тем, кого принял Белый Волк» и «тем, кто уже погубил четырёх охотников».
«Смекаю. Ну я же не виноват, — размышлял я. — Ничего, вы ещё свыкнетесь», — рассчитывал я.
У отдалённой стены, в тени скального выступа, трудился тот самый Хага, про которого болтал Белк. Я его отчего-то узнал зараз. Мужик лет сорока пяти, плечистый, с руками, покрытыми давними рубцами и лоснящимися от жира. Перед ним на растянутом остове из прутьев висела свежая, ещё розоватая шкура какого-то копытного. Он методично, с глухим шуршащим звуком скоблил её каменным скребком с рукоятью, обмотанной кожей. Лишнее — жир, плёнки — падало в подставленную плоскую плетёнку из лозы. Его движения были полны как грубой силы, так и… особой грации. Каждый взмах — выверен, экономичен, рассчитан на долгий день работы.
Он услышал мои шаги, повернул голову. Его лицо оставалось непроглядным. Взор, как у того же Зифа: сконцентрирован на деле, а мир кругом для него лишь фон. Но он кивнул. Едва заметно. Я тоже поспешил ответить тем же.
И он немедленно же вернулся к шкуре. Его, похоже, не интересовали мои чудаковатости. Его занимало то, чтобы шкура была чистой и мягкой.
«Вот потому я и уважаю людей дела. Им плевать на окружающих. Главное, чтобы работа была выполнена ладно. Правда, как правило, у них на редкость скверный характер. Но это отмечают лишь те, кто своими дарованиями их нервирует», — отмечал я, пытаясь зараз отмечать всех и всяк.
Чем больше информации я сконцентрирую, тем скорее сыщу к ним подход. Поблизости от Хаги, в выложенной камнями яме, теплились какие-то кости и рога. Дымок от них был плотный и белый. Зола для выделки? Или что-то для дубления? Я мысленно поставил галку — покумекать на досуге. Всё в котелке не удержишь. Оно где-то водится, но когда необходимо, назло не вылезает наружу.
Вообще, мой путь вёл к жилищу, выданному под карантин. Уж где надобный шалаш, я был в курсе. И хотел навестить ребёнка. Да и Уне нужно дать перевести дух, а никого, кроме неё, не подпустишь.
Но по дороги я встретил ещё одного «спеца». Женщина, молодая, но с утомлёнными, потухшими глазами, корпела на разостланной шкуре и дробила в каменной ступе семена. Рядышком лежала куча дикорастущих злаков — нечто вроде примитивного ячменя. Камень в её руках однообразно дубасил по камню ступы.
Тук. Тук. Тук.
Она задрала глаза. В них не водилось ни подозрения, ни заинтересованности. Только копившаяся годами усталость. Она глядела сквозь меня на что-то своё, далёкое. Но её рука не останавливалась.