Тук. Тук. Тук.
«Вот он, практически неолитический переход, — съехидствовал я. — Прямо у истоков. С кустарным помолом и нулевой урожайностью».
И здесь я увидал ещё одного значительного местного деятеля. Начальника склада, интенданта и все иные удобные термины.
«Старый Дака. Тот самый, что „за всякой косточкой следит“?» — сразу подумал я.
Он трудился у входа в некое подобие кладовки — углубление в скале, завешенное веской медвежьей шкурой. Перед ним находились разложены ломти сушёного мяса, вязки кореньев, муравы. Он не мастерил ничего. Он просто сидел и глядел. И взор у него был резким, не стариковски-мутным, а практически орлиным, хватким. Он глядел на меня, на мои свободные руки, оценивая, нет ли на мне того, что должно бытовать на складе. И взгляд этот не то чтобы был индивидуальным, только лишь для меня, нет — его удостаивались вообще все. Только отстал от меня, тут же перекинулся на прочего.
«Представляю, насколько он мозг клюёт в момент инвентаризации. Ну, без стоящего кладовщика было бы куда хуже. В общине всё, может, и общее, только это не означает, что не должно существовать контроля. А то этак и капитализм можно открыть», — весело размышлял я.
Может, оживлённость эта пребывала результатом высвобождения из изолированности, а может — истерикой. Пока что не разобрался. Я даже попытался кивнуть, как Хаге. Дака ожидаемо не ответил. Лишь немного выставил нижнюю губу, словно пробуя на вкус мою суть, и насупился. Ясно. С данным мужчиной придётся или договориться, или вести нескончаемую партизанскую войну за ресурсы. А ресурсы племени… потребуются, мягко говоря.
Идя мимо, я ухватил клочки негромкой беседы из-под соседнего навеса. Женские голоса. Низкие, брюзгливые.
«…волчонка… духи…»
«…Ита болтает… не так всё…»
«…Ранд… нога… испорчена…»
Слова вязли в гуле очага и стуке камня. Но значение было понятно. Слушки расползались. Земля под ногами, кою я с таким трудом приобрёл в нише у Зифа, тут, на общем плацу, опять стала неустойчивой. Я был сродный Ветру — махонькому, беззащитному, нуждающемуся в тепле и молоке. Только моё молоко — это доверие, принятие. А его добыть оказалось в разы сложнее.
«Ну уж не полагал ты, что одних ночных вывертов на грани жизни и смерти хватит?» — мниться, я сегодня был даже чересчур весёлым.
Я сделал глубокий вдох, втянув в себя весь этот коктейль запахов, звуков и нелёгких взоров.
«Ну что ж, Ив, — сообщил я сам себе. — Добро пожаловать домой. Теперь необходимо его обустроить. Хотя бы до перехода. Хотя бы как-то».
И тогда я увидал её. Иту. Она стояла у входа в весьма обширный шалаш. Собственно там, скорее всего, лежал Ранд. В руках она сдавливала пучок засохших мурав. Но я живо забыл о том, что она держит в руках, когда столкнулся с ней глазами. Она буравила меня взглядом, полным молчаливого, раскалённого гнева. В нём читалось всё: и ненависть к нарушителю сакральных пределов, и страх перед тем, что она не смогла контролировать, и злорадное предвкушение неудачи, какой можно будет списать на меня, и весь гнев и боль матери.