Если любовь способна многое вынести, то дружба — куда более тонкая, эфемерная вещь, не терпящая фальши, а то, что Айдар все это время маскировал свои чувства, набиваясь в друзья, было для Дили ничем иным, как фальшью, поэтому будущее их отношений виделось ей исключительно в рамках делового партнерства и не больше.
Озвучивать это она, конечно же, не стала. Больница не место для подобных разговоров, но понять, что как раньше уже не будет, все-таки дала.
Безусловно, было горько и тяжело. Столько лет ведь рука об руку…. Но, пожалуй, так будет лучше для всех. Айдар перестанет надеяться, а она — испытывать чувство вины, что всегда преследовало ее, ибо неравноценность их отношений и отдачи, как ни крути, ощущалась. Странно, что она никогда особо об этом не задумывалась, принимала, как само собой разумеющееся. Впрочем, она вообще в суете и рутине мало о чем задумывалась, а теперь не знала, как перестать.
Мысли роились разъяренными пчелами и жалили все новыми и новыми откровениями о себе самой, окружающих людях и просто о жизни, о том, какой она бывает неоднозначной, сложной, похожей на уравнение, правильный ответ на который так никто никогда и не даст.
В этом круговороте размышлений, уходе за Гришей, воспоминаниях о совместных прошедших годах и понимании, что все то хорошее, что было за эти тринадцать лет и есть по своей сути в ее муже, для нее не перечеркивается одной ошибкой, проходит несколько дней.
Грише становится гораздо лучше, и он уже не спит беспробудным сном все двадцать четыре часа с перерывами на прием лекарств, а вот Диля наоборот — вымотавшись, впадает в спячку. В одну из таких она засыпает прямо на диване в гостинной под шум телевизора, а просыпается от умиротворяющей тишины и тепла, что окутывает тело воздушным, пуховым одеялом.
Диля открывает глаза и встречается с пристальным взглядом Гриши, полным нежности и чего-то настолько всеобъемлющего, что внутри все начинает звенеть кристально чистым хрусталем, под которым только что смахнули застарелую пыль обыденности, в которой давно не находилось места столь трепетным моментам, а теперь, будто заново все: родинка под правым глазом, вертикальный залом между бровями или как в косметологии принято называть — “морщина гордеца”, что в случае Кобелева на все сто соответствует действительности. Гриша — гордый до жути, может, поэтому ему так тяжело было признать свою ошибку.
А впрочем, что додумывать? Пусть расскажет сам.
— Разбудил тебя? — нарушает он их комфортную тишину хриплым шепотом, что очень органично вплетается в освещенную ночником обоюдную задумчивость. Диля качает головой.