— Ты же понимаешь, что это манипуляция? — всхлипнув, замечает Диля. Она, наверное, никогда не устанет поражаться этому человеку. Не мытьем — так катаньем. Но в этом весь он, такого она его и полюбила.
— Да и плевать, только бы ты простила, — будто в подтверждение ее мыслей, заставляя усмехнуться, бросает Гриша со всей горячностью своей порывистой, нетерпеливой натуры и тут же добавляет, зная ее не хуже Дили. — Хотя нет… не прощай, не давай мне спуска. Мучай, наказывай, проверяй — все, что угодно, но не бросай. Знаю, что тупо, безмозгло все проебал. В самом прямом смысле этого слова, но я больше всего на свете хочу исправить эту ошибку. Очень хочу, жизнь моя. Ты и представить не можешь, как я хочу все исправить. Если бы можно было, я бы отдал все, что у меня есть, чтобы вернуться в тот вечер и… неважно. Это уже неважно. Прости меня! Прости! Я не знаю, что мне делать без тебя, я просто не умею без тебя жить. Господи, блядь, что мне еще сказать, что сделать, я не знаю, Дилар, просто не знаю!
Кобелев оседает на пол и, обхватив голову руками, начинает смеяться на грани какой-то истерики, отчего у Дили все нутро сводит болезненной судорогой.
Видеть его таким у своих ног невыносимо, но в то же время от этого совершеннейшего бессилия становиться чуточку легче, словно на воспаленную рану наложили, наконец, повязку.
Диля не знает, сколько времени они торчат в прихожей, застыв вот так — вывернутым наизнанку изорванным одеялом — все еще одним на двоих, но в конечном счете отступившая на фоне сильнейших переживаний болезнь берет свое, и Грише становится плохо.
Всю ночь Диля проводит у его постели, сбивая жар и успокаивая, потому что Кобелев каждые полчаса в бреду подскакивает и ищет ее. Этот совершенно бессознательный, инстинктивный страх производит на Дилю гораздо большее впечатление, чем все сказанные слова, потому что такое не сыграешь. Уж точно ни когда температура под сорок.
И Диля верит. Верит каждому по-наждачному хриплому, надрывному “Дилара, Дилечка моя”, верит одержимо выискивающим ее в приглушенном свете ночника лихорадочно-горящим глазам, а после — стоит им найти, шумному, облегченному выдоху.
Когда под утро удается, наконец, сбить температуру, и Гриша, измучившись, впадает в глубокий сон, Диля напротив взбудораженная всем произошедшим, не может сомкнуть глаз, смотрит на осунувшееся, изученное до каждой микрочерточки родное лицо и понимает, что, наверное, впервые видит Гришу настолько уязвимым, открытым. Раньше, несмотря на искренность, он все равно сохранял этот свой залихватский образ “мне все нипочем”, все равно оставалась тонкая грань, за которой никому не было ходу, а теперь — наносное смыто страхом потерять и отчаянием, и Диля впервые видит своего мужчину без прикрас, а еще то, как сильно он в ней нуждается.