Обхватив его за крепкий торс, с трудом удерживает на ногах. В нос ударяет незнакомый, чужой аромат парфюма, и она только сейчас обращает внимание на злосчастную куртку, которая Кобелеву, судя по покрасневшим, обмороженным запястьям, явно мала. Про остальное и вовсе говорить не приходится: шапки нет, только капюшон, штаны тонкие, домашние, на ногах, к счастью, ботинки, но то, что Гриша в очередной раз подверг свое здоровье риску и усугубил состояние сомневаться не приходиться. Горит весь так, что Диля, даже не прикасаясь к коже, чувствует этот изматывающий, болезненный жар.
Чертыхнувшись, она мысленно прикидывает, что у нее есть в аптечке и какая аптека неподалеку круглосуточная. Скорую, судя по всему, нет смысла вызывать, в больницу Кобелева теперь не затащишь, да и с учетом заявления в полицию, лучше пусть дома лежит — здоровее и целее будет.
С этими мыслями, подгоняя и тормоша его, кое-как совместными усилиями удается зайти в квартиру. Гриша обессиленно прикрывает глаза и, навалившись своей раскаченной девяносто килограммовой тушей, зажимает Дилю у стены.
— Так вкусно пахнешь.… — хрипло шепчет, уткнувшись носом ей в волосы и со свистом втягивая воздух. У Дили мурашки ползут по коже, а пульс сбивается с ритма. Что характерно, отторжения нет, только страх и волнение за этого ненормального.
— Прекрати, ты бредишь…
— Тобой, — касается он губами ее шеи, явно будучи совершенно не в себе. — Не могу без тебя. Хоть, что со мной делай, не могу…
— Гриша…. — Диля, тяжело вздохнув, прикрывает глаза и, помявшись, все же просто позволяет этой минутной близости случиться.
Да, вынужденно, но, если честно, ей самой нужна передышка.
Горячее, свистящее дыхание Гриши рассыпается мурашками по коже и оказывает на взвинченные нервы, удивительно, но седативный эффект, как и очертания родной до дрожи фигуры, накрывшей ее уставшее, истосковавшееся по этому внушительному присутствию тело. Оказывается, она скучала.
Теперь, когда все, что нарывало внутри, вырвалось наружу, и злость с обидой не отравляет каждую клетку, Диля чувствует это очень отчетливо.
Это не прощение и не обещание чего-то, просто штиль и банальное принятие того факта, что скучать и нуждаться в человеке, с которым прожил столько лет и которого до сих пор любишь — нормально.
— Ну, все, давай, — берет она себя в руки и хлопает по сильному плечу, — тебе нужен постельный режим.
— Ты мне нужна, — продолжает Гриша упорствовать и сходить с ума, вот только у Дили нет больше ресурса на какую-либо драму. Выгорела вся от беспокойства и страха за него. Единственное, что хочется — спросить “Почему?”, а в остальном… что еще выяснять? То, что он сожалеет и боится потерять — очевидно, но опять же “Почему?”. Любит потому что?