Гриша за ним. Мышцы из-за резкого сужения сосудов и нарушения кровообращения больно колет. Все тело, кажется, пульсирует. Паника подступает к горлу, норовя забрать контроль, но Гриша не позволяет. С помощью нечеловеческих усилий и на своих личных, моральных силах, ныряет в ледяную воду, чтобы спасти того, кого еще час назад чуть не убил сам.
Хватает его, уже, по всей видимости, задубевшего в край и оттого заторможенного, неповоротливого, отупевшего от страха еще сильнее, чем обычно, и пытается поднять наверх уже их обоих, но это оказывается не так-то просто, потому что Рымбаев вместо того, чтобы позволить себя спасти, паникует, истерит и едва не утягивает их еще глубже.
А сил все меньше. От нехватки воздуха в глазах темнеет. Боль из-за холода лютая, за гранью, и терпеть ее невозможно. Просто нереально.
Но там, на берегу, Диля, сын с дочкой, братья, вся остальная семья.
Он не может позволить себе сдохнуть вот так, на их глазах, да еще и из-за этого долбаеба!
Нет у него такого права.
Просто нет.
Но как же ему тяжело, кто бы только знал. Как же больно.
Айдар с каждой секундой все тяжелее и неуправляемее. Он бьется в его руках, захлебываясь, и стоит им оказаться над водой надсадно кашляет, выплевывая то, что успел наглотаться.
— Если… Если ты… Еблан… — стуча зубами, выдавливает с трудом Кобелев. — Не перестанешь мне мешать… Я оставлю тебя здесь… Понял?
И на остатках сил, на характере своем диком, упрямстве догребает до корки льда, самой ближайшей к берегу, надеясь на наличие у Малосольного хоть каких-то мозгов, чтобы тот его услышал и вел себя смирно, на свою удачу, на веру жены в него.
С облегчением выдыхает, когда цепляет ногами дно, и стараясь не терять скорость, прет вперед.
— Не… Не броса…. Не ост… — блеет синюшними губами Рымбаев, когда он, зацепившись за длинную, найденную где-то братьями палку, с помощью них же, готовых броситься за ним под лед, выползает из проруби, а Рымбаев так и остается в воде, не в силах подняться самостоятельно.
— З-з-з-зат-т-ткн-н-нись-сь, — приказывает Гриша и за шиворот с рыком вытягивает его наверх следом за собой.
Слава всем богам, на этом участке лед выдерживает их обоих, и ползком, не выпуская из своей мертвой хватки спасенного гондона, которого бы сам с удовольствием оставил там, откуда вытащил, добирается до берега, где их уже ждут.
Криков не слышит. Боли из-за переохлаждения уже не чувствует, но руки и ноги все равно сковывает, замедляя движения. Сердце тарабанит так, будто хочет от своего свихнувшегося хозяина сбежать и больше никогда не возвращаться. И он его прекрасно понимает. Сам, если бы мог, по съебам дал, но в том-то и дело, что не может.