Я снова моргаю — теперь уже от облегчения, но в груди всё равно дрожит что-то тёплое, едва ощутимое. Неужели он действительно один? Почему-то от этой мысли становится ещё труднее дышать. И вдруг с языка сам собой срывается коварный вопрос, прежде чем я успеваю спохватиться:
— Почему?..
Он словно не сразу понимает, о чём я спрашиваю. Но потом взгляд его темнеет — будто на мгновение изнутри его закрывает тень чего-то старого и больного. Улыбка гаснет, сползает, и черты лица становятся другими — резче, усталей, словно за секунду он постарел на несколько лет.
— Потому что… — начинает он, но осекается.
Несколько долгих секунд он просто молчит, глядя куда-то мимо, будто видит перед собой что-то, что лучше бы так и оставалось в прошлом.
Я с горечью замечаю, что пальцы, лежащие на столешнице, медленно сжимаются в кулак — белые костяшки, натянутая кожа.
Я замираю. Не знаю, что сказать. Внутри поднимается тревога, смешанная с жалостью, но и с чем-то ещё — странным, болезненным любопытством.
Что это было? Потеря? Предательство? Кто-то, кого он не смог спасти?
Однако внутренний голос яростно шепчет: не лезь! Это не твоё горе. Не сейчас.
Он прав. С моей стороны это стало бы полным свинством — копаться в чужих бедах, да ещё из неуёмного любопытства.
Я отвожу взгляд, стараясь дышать ровно. Воздух в груди густеет, словно мёд, и каждое слово застревает комом в горле.
С одной стороны, мне становится легче от того, что Седрик не оказался обманщиком, скрывающим семью.
С другой — меня теперь мучает совесть пополам с глубоким сочувствием. Он явно скрывает какую-то трагедию, связанную с прошлым. Может, женщину, которую любил, но потерял? Или что-то ещё, страшнее и глубже?
Вот только это совершенно не моего ума дело. Захочет — расскажет. Нет — значит, нет. Точка.
— Прости, — говорю тихо, уткнувшись взглядом в собственные коленки. — Не отвечай, если не хочешь.
Седрик долго смотрит на меня. Потом прищуривается и едва заметно улыбается — не весело, а скорее, благодарно.
— Спасибо, — произносит он низко. — Не каждый способен понять, когда лучше промолчать.
Его голос звучит мягко, почти устало. И почему-то от этих простых слов в груди становится ещё теснее.
Я перевожу дух, мысленно давая себе зарок больше никогда не лезть в душу Седрику. Да вообще — кому бы то ни было.
К счастью, обстановку разряжает официант, неслышно подошедший к нашему столику. Он вежливо интересуется, готовы ли мы сделать заказ.
Не глядя, выбираю какой-то травяной чай — аппетит напрочь пропал. Драгган заказывает чёрный кофе, коротко кивает и, как только официант удаляется, снова переводит взгляд на меня.